Игра Олимпа: Освобождение (ЛП), стр. 10

Остальные кричат и дёргаются так сильно, что ремни, удерживающие их, сдирают кожу с запястий.

Я отворачиваюсь, когда мужчину с азиатскими чертами начинают рубить серпом. Лезвие действительно для этого не подходит, как и предупреждал Кронос, и требуется несколько ударов, прежде чем голова отделяется и скатывается к его ногам.

Мужчину с усами, самого испуганного из всех, рвёт прямо на себя. Что, впрочем, никак не улучшает выпавшую ему судьбу: глотать острые камни. Сцена отвратительна, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь её забыть. Слёзы. Один из людей Кроноса держит его за голову и заставляет проглатывать камни. Кровь течёт изо рта. Его снова рвёт.

А потом появляется она — маленькая тонкая змея длиной меньше метра. Голова почти не отличается от шеи, глаза маленькие, но от её необычной окраски меня пробирает дрожь. Яркие полосы: красная, чёрная и жёлтая.

По приказу Кроноса змею специально провоцируют, чтобы она кусала мужчину снова и снова и яд наверняка выделился и попал в кровоток.

Но впереди ещё два часа записи, и сначала я не понимаю почему. Пока Кронос сам не произносит это вслух.

Двое других мужчин уже мертвы.

Остались победитель и отравленный.

— Игра не закончится, пока все не умрут, — объявляет Кронос. — Мы будем наблюдать за ним до последнего вздоха.

Я перематываю к последним секундам, потому что смотреть на его агонию уже слишком.

В конце видео Кронос стоит среди трёх трупов. Победивший игрок плачет, хотя выражение лица остаётся бесстрастным. Он тяжело дышит, судорожно выталкивая воздух через нос, а широкая грудь поднимается и опускается в неровном ритме.

— Поздравляю. Ты выиграл своё время на Земле.

Видео обрывается.

Лав уже давно перестала смотреть, и это становится для неё сигналом снова повернуться ко мне. Она осторожно касается моей руки.

— Мне жаль.

— Он… — запинаюсь я. — Он причинил столько боли людям и нам, что иногда я спрашиваю себя, действительно ли меня должно утешать то, что он умер именно так, как умер. Иногда думаю, не хотел ли я, чтобы он умирал в куда большей агонии. Или, может, предпочёл бы, чтобы вы нашли его и он провёл остаток жизни в тюрьме. Иногда… иногда мне кажется, что для таких людей, как он, просто не существует страдания, достаточно сильного, чтобы вернуть им всё зло, которое они причинили.

— Знаю, — тихо говорит она.

Мы больше не произносим ни слова, а у меня нет ни малейшего желания смотреть другие партии. Всё тело дрожит от ярости и отвращения. Я хочу, чтобы и эту часть Олимпа уничтожили. Хочу, чтобы остался просто остров, который можно построить заново и превратить в счастливое место.

Я хочу оставить позади всё, что случилось со мной здесь.

Я хочу стать новой версией себя.

Только вот… бывают дни, когда я боюсь, что единственный способ это сделать — перестать существовать. Иногда мне страшно, что боль никогда не уйдёт и я обречён на неё навсегда.

Но потом Лав берёт моё лицо в ладони и целует в щёку, и что-то в моём сердце становится на место.

Но потом я вижу своего брата Хайдеса и вспоминаю, ради чего выжил и ради чего хочу продолжать жить.

Но потом я вижу свою семью, вспоминаю, что у меня есть мечты и впереди ещё много лет.

И вспоминаю, что время — настоящее время — не такое жестокое, каким был Кронос.

Глава 4. «ОДИН САНТИМЕТР?»

Согласно мифологии, Аполлон олицетворяет меру, дисциплину, гармонию и контроль. Греческая культура видела в нём идеал совершенной, пропорциональной красоты.

Аполлон

Сейчас одиннадцать утра, когда я выхожу из первого здания на Седьмой авеню в Парк-Слоупе, Бруклин.

Для меня это уже привычка.

Сегодня исполняется ровно пять лет с тех пор, как я начал ходить на терапию к доктору Уилсон. Она женщина средних лет, с серым каре, которое всегда идеально гладко уложено. На лице очки в толстой оправе, за ними — добрые карие глаза.

Тот Аполлон, который возводил стены и оставлял всех снаружи, никуда не исчез, и доктор объяснила мне, что какая-то его часть навсегда останется во мне. Главное — научиться быть ещё и тем Аполлоном, у которого в стене есть маленькая дверца и который в те дни, когда способен на это, впускает внутрь любимых людей.

К собственному удивлению, я обнаружил, что такие дни действительно существуют, вопреки всем моим ожиданиям.

Бывают дни, когда мне нужна помощь Лав. Дни, когда я даже способен плакать перед Хайдесом, позволить ему обнять меня, погладить по волосам и успокоить.

Но самым большим открытием стало то, что… это оказалось не так ужасно, как я боялся. Дать голос всем мыслям, которые годами держал внутри, было всё равно что вынырнуть из воды именно в тот момент, когда чувствуешь, что больше не можешь обходиться без кислорода.

Словно снова начинаешь дышать, только постепенно. Когда физический шок от долгой задержки дыхания проходит, ты жадно хватаешь воздух, стараясь втянуть в себя как можно больше. Тело понемногу привыкает и начинает дышать ровно. Лёгкие перестают гореть, движения грудной клетки замедляются.

После целой жизни, проведённой без воздуха, момент, когда я наконец вынырнул на поверхность, оказался травмирующим. Выбивающим почву из-под ног. Мне казалось, что я умираю, как бы чрезмерно драматично это ни звучало.

Единственные люди, способные вытянуть меня из глубины, — Лав, мои братья, Хейвен и Афина. С кузенами и остальной семьёй я по-прежнему не могу выдавить из себя ни слова, но они всё понимают и не давят.

Арес, правда, тоже протянул мне руку. Это случилось в первый месяц моей терапии, после одного из наших семейных ужинов. Он отвёл меня в сторону, отпустил пару мудацких шуточек, чтобы скрыть неловкость этого слишком личного момента, а потом сказал: если когда-нибудь почувствую необходимость и захочу поговорить, могу обратиться и к нему.

А ещё есть вопрос «биологической матери».

Несмотря на то что её имя и адрес мне известны уже давно, я ни разу не пытался её найти. И одновременно стараюсь как можно чаще навещать Рею в тюрьме.

Из разговоров с ней я узнал, что Кронос назвал ей вымышленное имя и что даже она, в сущности, никогда по-настоящему не знала, кем была эта женщина. Рея попросила Тейю передать мне всё, что ей известно, но, когда ЦРУ попыталось отыскать эту женщину и проверить достоверность информации, они не нашли никого, чьи данные совпадали бы с моими.

Рея всем сердцем хочет, чтобы я поехал к… Лорел. Лорел. Мне приходится заставлять себя даже просто мысленно произнести её имя. Она говорит, что мысль о том, что хотя бы у одного из нас может быть рядом настоящая мать, «делает её счастливой».

Но я не уверен, что способен начать всё заново с ней. Не уверен, что восстановление отношений с биологической матерью пойдёт мне на пользу.

Я всё ещё думаю о ней, когда сажусь в свой внедорожник. Так и остаюсь сидеть за рулём, неподвижно, блуждая взглядом по приборной панели. С зеркала заднего вида свисают чётки с железным крестом — подарок Ареса на покупку машины.

Лорел.

Теперь она живёт в Портленде. Вышла замуж, и у неё даже есть шестилетняя дочь — ровно столько было мне, когда социальные службы забрали меня у неё.

До Портленда от Нью-Йорка чуть больше пяти часов на машине. С тех пор как я это узнал, не прошло ни дня, чтобы я об этом не думал. Иногда решаю, что обязательно поеду к ней, а иногда хочу оставить всё как есть и больше никогда не пересекаться с ней. Бывает, планирую поездку, а потом всё отменяю. Бывает, даже сажусь в машину с намерением доехать до неё, но на полпути разворачиваюсь и возвращаюсь домой. В одно воскресное утро прошлого месяца я доехал до самого Портленда, припарковался неподалёку от известного мне адреса и просидел два часа в первом попавшемся кафе, глядя в пустоту и пытаясь решить, что делать.

Доктор Уилсон говорит, что такая нерешительность нормальна, и заверяет: со мной всё в порядке и если я хочу её увидеть, и если не хочу встречаться с ней вовсе.