Конфидент (СИ), стр. 8
Очередь двигалась медленно. Из стоявшей впереди коляски вышел пожилой господин, долго спорил с унтер-офицером и размахивал бумагами. Солдат выслушал его безо всякого почтения, указал на обочину и велел освободить проезд. Коляску отвели в сторону.
Следующий экипаж пропустили почти сразу.
Потом настал наш черёд.
Петри тронул лошадей, и карета подкатила к полосатому шлагбауму. Унтер-офицер подошёл к дверце и постучал костяшками пальцев.
Я открыл дверцу и протянул бумаги.
— Откуда следуете, ваше благородие?
— Из Порхова.
Он развернул подорожную и письмо, сверил печати, затем заглянул внутрь кареты. Взгляд скользнул по мне, задержался на Вареньке. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на унтер-офицера с таким спокойным достоинством, что тот первым отвёл глаза.
А вот простреленная стенка кареты искренне его заинтересовала.
Он наклонился, потрогал пальцем край пробоины и посмотрел на меня.
— А это вас где так?
— За Гатчиной разбойники напали.
— Разбойники?
— Они самые.
— И много их было?
— Достаточно.
Он посмотрел на меня таким взглядом, что я понял — продолжу разговор в том же тоне — и составлю компанию господину, чей экипаж потрошили на обочине. Я вздохнул, сунул руку в карман, и достав рубль, как бы невзначай прижал его к борту кареты.
— Господин офицер, обо всём произошедшем я уже обстоятельно поведал полицейским чинам в Гатчине. Я бы с удовольствием рассказал об этом и вам, но, боюсь, что рассказ обо всех обстоятельствах этого, безусловно, занимательного приключения займёт слишком много времени, а почтенные господа в очереди позади нас, кажется, уже недовольны задержкой.
Унтер-офицер снова осмотрел пробоину. Вид у него был такой, словно он хотел расспросить подробнее, но очередь за нами действительно уже начинала шуметь, сзади кто-то потребовал ехать быстрее, а рубль, прижатый к борту, был ему всё же интереснее, чем рассказ о разбойном нападении. Потому он прижал указательным пальцем выступающую часть монеты, вернул бумаги и указал на двустволку у меня на коленях.
— В городе ружья, фузеи и штуцеры дозволено перевозить только разряженными и в чехлах. Носить заряженное оружие без надобности нельзя.
— Я в курсе.
После вчерашнего нападения убирать ружьё заранее мне не хотелось, однако спорить с унтером было несколько неразумно. Потому я демонстративно разрядил ружьё и сунул его в кожаный чехол.
— Теперь порядок?
— Порядок. Проезжайте, ваше благородие.
Мы медленно тронулись вперёд.
Я всё это время чувствовал на себе чужой взгляд. Церковник стоял в нескольких шагах от нашей кареты, сцепив руки на животе, и внимательно смотрел на нас. Когда лошади тронулись, он повернул голову следом.
Дар под невидимыми ладонями шевельнулся. Я сжал его крепче и заставил себя не оборачиваться.
Карета въехала под свод ворот. Колёса загрохотали по доскам подъёмного моста, вокруг на мгновение стало темно, затем впереди разлился дневной свет.
Проехали.
Петербург встретил нас шумом.
Даже после Порхова, казавшегося многолюдным, столичные улицы попросту ошеломляли с непривычки. Экипажи двигались в несколько рядов, возницы перекрикивались, колёса грохотали по камню. По тротуарам текла толпа. Мундиры, сюртуки, платья, рабочие куртки, купеческие кафтаны. Между взрослыми сновали мальчишки-разносчики, у перекрёстков стояли чистильщики сапог, возле лавок зазывали покупателей…
Дома поднимались на три-четыре этажа. Каменные фасады, колонны, лепнина, вывески, высокие окна… После Малого Днища, где любое строение выше человеческого роста немедленно начинало считаться значительным, Петербург выглядел настоящей столицей. Даже удивительно, как быстро я от этого всего отвык.
Петри вертел головой, стараясь одновременно следить за лошадьми, потоком экипажей и указателями на перекрёстках. Сету держался молодцом, но город явно произвёл на него впечатление. В первый же поворот он вошёл слишком широко, едва не зацепив колесом чужую коляску.
— Куда теперь, барин? — крикнул он, оглядываясь.
— Держись прямо!
Он выправил карету. Через сотню саженей дорога разделилась.
— А теперь куда?
— Левее! Нет, не туда… Петри, левее!
Он дёрнул вожжи. Возница ломового извоза, которому пришлось нас пропустить, высказал о Петри всё, что думал. Петри ответил ему на своём языке. Судя по интонации, добрых пожеланий там тоже не было. Дом, милый дом…
Мы продвигались к центру. За окнами мелькали казармы, лавки, трактиры и доходные дома. В каналах темнела вода, у мостов толпился народ. Пахло лошадьми, дымом, свежим хлебом, рыбой и ещё десятком вещей, которые в Малое Днище попадали лишь по отдельности, да и то не всегда.
На очередном перекрёстке Петри снова обернулся.
— Барин, тут чего написано?
Табличку он прочитать мог. Вопрос, судя по всему, заключался в том, как название улицы должно помочь ему добраться до Большой Мещанской.
Я высунулся из окна и попытался объяснить. Пока объяснял, карета свернула не туда. Пришлось заставить Петри остановиться, дождаться просвета между экипажами и развернуться под возмущённые крики окружающих.
После третьего подобного случая я не выдержал.
— Стой!
Карета прижалась к краю улицы. Я открыл дверцу и выбрался наружу.
— Александр Алексеевич? — Варенька выглянула следом.
— Всё хорошо. Просто ещё немного такой езды — и нас снова отправят в полицейскую часть. Теперь уже за нарушение порядка на столичных улицах.
Я забрался на козлы и сел рядом с Петри.
— Подвинься. Буду показывать дорогу отсюда.
Он без возражений освободил место. Вид у него был сосредоточенный и слегка пришибленный.
— Много здесь народу, барин.
— И это сегодня не выходной.
Петри посмотрел на меня, пытаясь понять, шучу я или нет. Я лишь хмыкнул.
С козел вести оказалось проще. Я заранее видел перекрёстки, указывал повороты и не пытался перекричать улицу через стенку кареты. Постепенно места становились знакомыми. Садовая, Сенная площадь, каналы, мосты… Я узнавал дома, вывески и даже выбоины в мостовой.
Петербург почти не изменился.
Изменился я.
Несколько месяцев назад я проезжал здесь в экипаже, думал о долгах, картах, женщинах и о том, где провести вечер. Теперь возвращался в простреленной наёмной карете, вёз секретные церковные бумаги, прятал некромантический Дар и при каждом подозрительном движении в толпе машинально тянулся к оружию.
Хорошо ещё двустволку заставили убрать. Иначе я непременно держал бы её на коленях и окончательно приобрёл вид провинциального помещика, впервые попавшего в большой город.
Когда мы свернули на Большую Мещанскую, впереди открылся вид на Казанский собор.
Я помнил, как его строили. Леса годами закрывали часть фасада, на площади лежал камень, вокруг сновали рабочие, а столичные знатоки спорили, получилось ли у Воронихина создать по-настоящему русский храм или лишь подражание римскому. Теперь собор стоял законченный, новый, ещё не успевший сделаться привычной частью города. Каменная колоннада охватывала площадь, купол поднимался над крышами, а возле ступеней, как всегда, толпился народ.
Петри задрал голову и едва не упустил вожжи.
— Смотри на дорогу, — предупредил я. — Собор никуда не денется, наглядишься ещё.
Он послушался, хотя ещё несколько раз покосился на колоннаду.
Нужный дом показался ближе к концу улицы. Трёхэтажный, каменный, с рустованным первым этажом и небольшим балконом над парадным. Окна были чистыми, медная ручка на двери блестела, возле подъезда дожидалась хозяина лёгкая коляска.
М-да. А Варенькины родственники небедно живут…
Петри остановил карету у парадного. Я спустился с козел, расправил затёкшие плечи и открыл дверцу.
Варя задержалась внутри на несколько мгновений. Поправила платье, пригладила волосы и посмотрела на дом. После дороги, засады и ночёвки в гостинице выглядела она усталой, однако держалась прямо.