Конфидент (СИ), стр. 7

Кареты, коляски, купеческие возы, крестьянские телеги… Верховые протискивались между колёсами, возницы перекликались и бранились, у придорожных лавок торговали хлебом, квасом и овсом. На холме у дороги стояла небольшая церковь. За ней уже поднимались городские крыши, а дальше, над всем этим дымом, шумом и теснотой, виднелся адмиралтейский шпиль.

Я смотрел на него и никак не мог отвести глаз.

Вроде бы ничего особенного. Уезжал я из Петербурга всего несколько месяцев назад, и покидал его, признаться, без особой печали. После дуэли, следствия, разговоров в гостиных и настойчивых советов исчезнуть из столицы на некоторое время мне казалось, что видеть эти улицы я больше не желаю. Теперь же я разглядывал знакомый шпиль так, словно вернулся домой после многолетней войны.

Хотя почему «словно»? Война у меня действительно была. Просто вместо неприятеля в мундирах приходилось иметь дело с мертвяками, некромантами, упрямыми чиновниками и собственным хозяйством. Последнее временами оказывалось трудозатратнее всего перечисленного.

Я откинулся на спинку сиденья, но двустволку с колен не убрал. Расслаблюсь уже за воротами. Желательно после того, как окажусь в приличном доме, вымоюсь и выпью кофию, сваренного человеком, который понимает разницу между напитком и бурой водой.

До этого всего ещё следовало добраться.

В Гатчину мы приехали вчера ближе к вечеру. Карета со свежими пулевыми пробоинами привлекла внимание ещё у первой заставы, а рассказ о разгромленном обозе, мертвяках и стрелках из леса окончательно лишил нас надежды спокойно добраться до гостиницы.

Следующие несколько часов мы провели в полицейской части.

Сначала нас выслушал квартальный надзиратель. Потом пришёл частный пристав и заставил рассказать всё заново. Следом появился ещё какой-то чиновник, имени и должности которого я не запомнил, и ему мы всё рассказали по третьему разу.

Где именно стояла разбитая телега? Сколько было нападавших? Кто выстрелил первым? Почему мы оставили место происшествия? Куда делись остальные участники обоза? Кто может подтвердить наши слова?

Последний вопрос мне особенно понравился.

— Полагаю, те, кого не съели мертвецы и не пристрелили разбойники, — ответил я. — Если ваши люди поторопятся, возможно, кого-нибудь даже найдут.

Чиновник поджал губы и записал что-то на бумаге.

Мне не верили. Просто не желали верить в то, что в нескольких вёрстах от Гатчины кто-то мог среди бела дня разгромить большой обоз. Дорога оживлённая, вокруг посты, разъезды и императорские владения. Подобные происшествия здесь случаться просто не должны!

Нас собирались задержать до выяснения обстоятельств, карету — поставить во двор, оружие — изъять. Вареньку предложили разместить отдельно, под присмотром какой-то почтенной полицейской вдовы.

Вот тут моё терпение лопнуло окончательно.

Я высказал господам полицейским всё, что о них думал, а потом упомянул пару фамилий, которые здесь знали явно лучше, чем мою, после чего поинтересовался, готов ли господин пристав лично объяснять задержку людям, ожидавшим меня в Петербурге.

Полицейские удалились на совещание, а вернувшись, извинились, вернули документы, передумали изымать оружие и решили не беспокоить полицейскую вдову. То есть выводы сделали правильные. Правда, времени мы потеряли столько, что о продолжении пути уже не могло быть и речи. Пришлось остановиться в гостинице, плотно поужинать и лечь спать.

Ужин оказался неожиданно хорош. Подали щи с говядиной, жареного гуся, солёные грибы и пирог. После всего пережитого аппетит проснулся даже у Вареньки, хотя сначала она утверждала, что не сможет проглотить ни куска. Петри ел молча и сосредоточенно, явно собираясь наверстать всё, чего лишился за последние сутки.

Я тоже не отставал. Когда тебя постоянно пытаются убить, питаться следует как можно лучше. Хотя бы для того, чтобы если у очередного злодея всё-таки получится проделать во мне не предусмотренную матушкой-природой дырку, не расстраиваться перед смертью от того, что не доел гусиную ножку за ужином.

Спал я плохо. Несколько раз просыпался от стука колёс за окном, хватался за пистоль и лишь потом вспоминал, что нахожусь в гостинице. Поэтому, когда нас подняли затемно, чувствовал я себя так, будто вовсе не ложился.

Выехали мы ни свет ни заря. Небо только начинало сереть, на траве лежала роса, а над дорогой висел прохладный туман. Несмотря на ранний час, к Петербургу уже тянулись повозки. Вскоре они собрались в сплошной поток, и Петри пришлось держать лошадей почти шагом.

Теперь до ворот оставалось не больше полуверсты.

Карета снова замедлилась, затем остановилась. Впереди загремело железо, кто-то недовольно закричал, ему ответили с такой выразительностью, что даже Варенька выглянула из окна.

— Что там?

— Досмотр, должно быть.

Я отодвинул занавеску и высунулся наружу.

Так и было.

Царскосельская дорога упиралась в широкие ворота, над которыми возвышалась массивная башня. Перед подъёмным мостом начиналась очередь. Простые телеги и купеческие повозки досматривали справа: караульные заставляли развязывать тюки, заглядывали под рогожу, тыкали длинными железными прутьями в сено и проверяли днища. Пассажиров выводили наружу и строили возле стены.

Слева двигались собственные экипажи господ. Здесь всё происходило быстрее: унтер-офицер проверял бумаги, двое солдат осматривали карету снаружи и заглядывали внутрь. Совсем без досмотра не пропускали никого, но обладателю гербовой дверцы и приличного сюртука доверяли заметно больше, чем мужику с возом капусты.

Я уже собирался опустить занавеску, когда заметил человека, стоявшего за караульными.

Ряса, наперсный крест, тёмная скуфья. Церковник переходил от одного экипажа к другому и внимательно смотрел на въезжающих. Иногда останавливался возле человека на несколько мгновений, потом делал знак солдатам и шёл дальше.

Я нахмурился.

После того, что я недавно узнал о Чёрном ордене, моё отношение к церковникам значительно поменялось. Как выяснилось, среди них тоже хватало людей с Даром, и этот, скорее всего, проверял приезжих не только на предмет спрятанного под сиденьем покойника.

Разумная мера. Теперь понятно, почему в Петербурге можно было ходить по улицам, не опасаясь, что первый же встречный откусит тебе нос. Помимо стен, гарнизона и заставы здесь имелись ещё и церковники, способные учуять некроманта прежде, чем тот поднимет городское кладбище.

По крайней мере, в теории.

Как бы то ни было, недооценивать церковника было нельзя. А значит, следовало немного подготовится. Я прикрыл глаза, откинулся на спинку сиденья и потянулся внутрь себя.

Дар отозвался сразу. После событий в Порхове он ощущался иначе — сильнее и яснее, хотя камень лежал в саквояже, завёрнутый в Настасьины письмена. Чёрное пламя горело ровно, разбрасывая во все стороны мелкие искры.

Когда я пытался спрятать пламя перед встречей с Евстахием, я действовал наугад и едва не свалился посреди деревни. Сейчас я хотя бы знал, чего добиваюсь.

Я мысленно накрыл пламя воображаемыми ладонями и начал сжимать.

Оно сопротивлялось. Дёрнулось, плеснуло жаром, попыталось выскользнуть между пальцами. В висках загудело. Я надавил сильнее, стягивая пламя к основе.

Меньше. Ещё меньше…

На спине выступил пот. Дышать пришлось медленно, через нос, чтобы Варенька не заметила происходящего. Пламя съёживалось неохотно, плевалось чёрными искрами, но всё же поддавалось.

Наконец, вместо него остался лишь тусклый огарочек. Маленький и едва заметный даже для меня самого. Надеюсь, этого будет достаточно.

Я удержал его в таком состоянии, открыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. Карета продвинулась на десяток саженей. До заставы оставалось три экипажа.

— Вам нездоровится? — спросила Варенька.

— Дорога утомила.

Это даже не было ложью. Просто не вся правда, а подобные тонкости после общения с Евстахием я научился ценить особенно высоко.