Конфидент (СИ), стр. 10

Тётушка не бросилась мне навстречу и даже не улыбнулась. Она осмотрела меня с головы до ног, задержала взгляд на лице, перевела взгляд на плечи и, наконец, стукнула клюкой по полу.

— Явился всё-таки, поди ж ты… Я уж думала, тебя мертвяки в твоём Малом Днище сожрали, а гляди-ка — живой. И даже будто бы отъелся там немного. Порозовел, стал плечистым… Ты чего в дверях застыл? Заходи, сквозняку напустишь. Дуняша, дверь закрой. И проследи, чтобы карету во дворе поставили как следует.

— Там Петри, тётушка. Он сам разберётся.

— Какой ещё Петри? Кого ты там притащил?

— Своего денщика, тётушка.

— Денщика? У тебя что, деньги лишние появились, что ли?

Она выглянула во двор и некоторое время наблюдала, как Петри пытался развернуть карету, не задев угол сарая.

— Это вон тот, рыжий?

— Он самый, тётушка.

— И где ж ты его взял, позволь поинтересоваться? — тётушка подозрительно прищурилась.

— Долгая история, — вздохнул я.

— И раз ты её не хочешь рассказывать, значит, подобрал где-нибудь у дороги, — кивнула тётушка. Ну, надеюсь, он хотя бы не ворует.

— Только если совсем оголодает, — буркнул я.

Тётушка смерила меня тяжёлым взглядом, решая, шутил я или нет, и, не придя ни к какому выводу, повернулась к Дуняше:

— Накорми его потом. А этот пусть сначала руки вымоет. А то он сейчас усядется за стол с дорожной грязью под ногтями, станется с него… Сашка, чего ждёшь? Или в деревне вы уже и руки мыть перестали?

Мне оставалось лишь послушаться. Проходя мимо, я наклонился, чтобы поцеловать её в щёку, однако тётушка отстранила меня клюкой.

— Умойся сперва, потом полезешь со своими нежностями. И сапоги сними. У меня ковры не казённые.

Она развернулась и направилась в столовую, всё так же прямо держа спину и сердито постукивая клюкой. Дуняша проводила её взглядом, прикрыла ладонью улыбку и шепнула, показывая вслед тётушке:

— Она сразу вас увидела в окошко — страсть как обрадовалась!

Из столовой немедленно донеслось:

— Дуняша, если ты закончила сплетничать, ступай на кухню!

Служанка испуганно ойкнула и убежала. Я снял сюртук, повесил его в прихожей и отправился мыть руки.

Столовая тоже осталась прежней. Тяжёлый буфет, часы в тёмном деревянном футляре, выцветшие обои и старые стулья с потёртой обивкой. На белой, тщательно заштопанной скатерти стояли супница, блюдо с селёдкой, миска отварного картофеля и маленький серебряный соусник. Серебро тётушка ни за что не продала бы, даже если бы в доме стало нечем топить. Скорее порубила бы на дрова стулья и сожгла последний шкаф.

Дуняша налила мне супа и поспешила обратно на кухню. Судя по запаху, там у неё что-то доходило в печи. Содержать кухарку тётушка уже давно не могла, поэтому готовила Дуняша сама, хотя Анна Ильинична упорно называла её то горничной, то ключницей — в зависимости от того, какую именно работу собиралась поручить.

Я занял своё прежнее место, перекрестился, не дожидаясь напоминания, и взялся за пищу.

Тётушка дала мне съесть ровно три ложки и тут же приступила к расспросам.

— Ну, рассказывай, на какие шиши ты там живёшь. Дружки твои, поди, денег больше не дают, а в карты там играть можно разве что с коровами. Да и те, если не совсем глупые, с тобой, шулером, за один стол не сядут. Значит, оброк крестьянам поднял? Ты всё-таки оставляй людям хоть что-нибудь на еду, а не то разбегутся, и придётся тебе самому свои поля пахать. Хотя тебе полезно. Может, хоть дурь из головы выйдет, — на одном дыхании выдала социально-экономический монолог тётушка.

Я едва не поперхнулся супом.

— Оброк я не поднимал, тётушка. Я его, наоборот, отменил.

Анна Ильинична медленно опустила ложку.

— Что ты сделал?

— Отменил оброк. Совсем. Больше вам скажу: теперь крестьяне получают от меня деньги за некоторую работу.

Тётушка некоторое время молча смотрела на меня, затем отложила салфетку, выпрямилась и спросила уже совершенно другим голосом:

— Сашка, ты сейчас серьёзно говоришь? То есть мало того что крестьяне перестали тебе платить, так теперь ты платишь им? За что? За то, что они живут на твоей земле, рубят твой лес и работают в твоём хозяйстве?

— Именно за то, что работают. Если человек работает, ему полагается жалованье. По-моему, всё довольно просто.

— Просто ему! Да где же это видано, чтобы барин платил собственным крестьянам? Они завтра поймут, что ты дурень, и станут брать деньги за каждый шаг. Сначала потребуют платить за лес, потом за поля, потом за то, что из избы утром вышли. А ты, дурень, заплатишь. Ещё и прибавишь сверху, потому что человек старался. Эх, разоришься ты, Сашка… Поместье с молотка пойдёт, а сам в долговую яму угодишь. Или на каторгу. Как только тебя с твоими махинациями прижмут. Деньги-то у тебя, небось, нечестные. Кто станет честно заработанные деньги крестьянам раздавать?

Она подвинула ко мне миску.

— Картошку бери. Хорошая, разваристая — как пирожное. Укропом только посыпь да масла не жалей.

От обвинений до заботы у тётушки всегда было одно мгновенье, я давно к этому привык и абсолютно не удивлялся.

Я положил себе картошки и принялся объяснять. Рассказал, что поместье понемногу начинает приносить доход, что мы расширили кузницу, запустили мельницу, готовили к запуску варницу… Работы было столько, что свободных рук не хватало, а мужики за деньги трудились куда охотнее, чем из-под палки.

Говорить о том, что большую часть денег принесло истребление орды мертвяков и торговля изобретениями я, конечно же, не стал — не думаю, что встретил бы одобрение своих затей. Про постоялый двор и трактир тоже пока помалкивал, потому как сам ещё не был уверен в том, что из этой затеи что-то выгорит.

Тётушка выслушала, не перебивая, но выражение её лица становилось всё мрачнее.

— Варницу он запускает, — проскрипела, наконец, она. — Значит, сперва ты раздал деньги мужикам, а на оставшиеся решил варить селитру. Дальше будет порох, потом что-нибудь взорвётся, и мне сообщат, что от моего племянника остался один сапог. Скажи мне, зачем понадобилось ехать в такую даль, чтобы окончательно себя погубить? Ты мог сделать это и в Петербурге, у тебя прекрасно получалось.

— Вообще-то вы сами настояли, чтобы я отправился в поместье, — заметил я.

— Потому что если бы ты не поехал в поместье, тебе пришлось бы ехать на каторгу, — отрезала тётка. — Я настояла, чтобы ты вступил во владение, навёл порядок и начал жить как приличный человек. Я не говорила тебе селиться среди болот, освобождать крестьян от оброка и строить пороховые заводы. Это ты уже сам придумал. Ты всегда что-нибудь придумываешь, а потом окружающие вынуждены расхлёбывать последствия. Селёдку попробуй. Дуняша её два дня мариновала, а ты даже не притронулся.

Она сама переложила мне на тарелку кусок селёдки, добавила лука и придвинула хлеб.

— Нечестные деньги у тебя откуда? — пристально посмотрела она на меня.

Я даже немного растерялся.

— Почему сразу нечестные?

— Потому что честные деньги берегут, вкладывают в бумаги или покупают доходный дом. А ты раздаёшь их направо и налево. Значит, либо украл, либо выиграл, либо связался с кем-то таким, с кем приличному человеку связываться не следует. И не вздумай мне лгать!

Подумав, я всё-таки рассказал о казённых выплатах за уничтожение мертвяков. В общих чертах, не вдаваясь в подробности. Тётушка выслушала, покачала головой и заявила, что ничего хорошего в этом всё равно не видит. Сегодня казна заплатила, завтра потребует отчёт, а послезавтра выяснится, что я неправильно пересчитал мертвяков и теперь должен государству вдвое больше.

С моих доходов она перешла к письмам, вернее, к их отсутствию. Я напомнил, что всё-таки писал, но тётушка заявила, будто две короткие записки за несколько месяцев письмами считать нельзя. Оттуда разговор незаметно перешёл к простреленной карете. Надо же, она даже это заметила…

— Разбойники на обоз напали, тётушка, — нехотя сказал я. — Под Гатчиной. Совсем распоясались они тут.