Конфидент (СИ), стр. 11

— А ты, разумеется, полез драться. Лечь на пол кареты и не высовываться тебе гордость не позволила. В следующий раз падай и притворяйся мёртвым. При твоих актёрских способностях разбойники поверят.

После этого она оглядела меня ещё раз и недовольно покачала головой.

— А морда-то довольная какая, упитанная, холёная… — будто не она мне говорила полчаса назад, что есть нужно больше. — Женщину себе завёл, потому и выглядишь довольным, — сделала она неожиданный вывод.

Я едва не подавился селёдкой и поспешил заверить, что никакой женщины у меня нет.

— В Петербурге ты трёх дней без них прожить не мог, профурсетки всякие стаями вились, а в деревне несколько месяцев продержался? Не верю. Небось, крестьянских девок портишь. Я так и знала, что добром это не кончится. Имей в виду: я крестьянку в семью не приму!

Мне оставалось только промолчать.

Дуняша внесла жаркое, поставила на стол и уже собралась вернуться на кухню, но тётушка велела ей сперва посмотреть, достаточно ли я поел. Дуняша осмотрела мою тарелку, осмотрела меня и осторожно призналась, что с дороги можно бы и побольше.

Предательница.

Мне положили мяса, добавили подливы и заставили взять ещё хлеба. Покончив с жарким, я надеялся, наконец, выбраться из-за стола, но Дуняша принесла пирог с капустой.

— Тётушка, я больше не могу.

— С мертвяками воевать можешь, а пирога испугался? Ешь давай! Дуняша старалась.

К концу обеда я уже с трудом дышал, зато Анна Ильинична, наконец, начала успокаиваться. Она откинулась на спинку стула и снова оглядела меня. На этот раз взгляд её задержался на моём лице.

— Возмужал, — нехотя признала она. — Только взгляд дурной стал. Всё время озираешься, будто ждёшь, что из-под стола кто-нибудь вылезет.

Я невольно посмотрел под стол. Из-под скатерти высунулась серая морда. Кошка посмотрела на нас, зевнула и снова исчезла.

Тётушка проследила за ней и постучала клюкой по моей ноге.

— Здесь Петербург, а не твоё Днище. Под столом у нас кошки сидят, а не мертвяки. Отвыкай, а то люди подумают, будто ты от кредиторов скрываешься.

— Ну, думаю, в моём случае это никого не удивит, — брякнул я, не сдержавшись.

Тётушка фыркнула, однако уголок её рта дрогнул, будто она старательно пыталась сдержать улыбку.

Я воспользовался случаем и поднялся из-за стола, поблагодарив тётушку за обед. После дороги меня действительно клонило в сон, а если немедленно не уйти, Анна Ильинична непременно вспомнит ещё несколько вопросов.

— Сядь, — велела она. — Никуда твоя кровать не денется. Ты мне сперва скажи, надолго ли ты приехал и что собираешься делать в Петербурге. Только не надо рассказывать, будто решил навестить любимую тётушку. Если бы не понадобилось чего-нибудь, ты бы и носа сюда не показал.

Пришлось сесть обратно. Я объяснил, что пока сам не знаю, сколько пробуду в столице. Имелось несколько дел, с которыми рассчитывал разобраться за ближайшие дни, а после можно будет подумать и о возвращении.

— Несколько дел у него, — повторила тётушка. — Каких именно, конечно же, не скажет. А раз не скажет, стало быть, либо опасные, либо такие, о которых при порядочной женщине говорить стыдно. Зная тебя, полагаю, что и то и другое сразу.

— Ничего постыдного я не затеял. Просто дела скучные и вас совершенно не касаются.

— Когда ты оказываешься в участке, у костоправа или долговой яме, они почему-то сразу начинают меня касаться. Впрочем, можешь не рассказывать. Всё равно ведь соврёшь, а я потом узнаю правду от чужих людей и буду выглядеть дурой.

Последнее было несправедливо. Дурой Анна Ильинична не выглядела ни при каких обстоятельствах, о чём я ей и сообщил.

— Не заговаривай мне зубы. Когда собираешься уходить?

Я признался, что хотел вечером повидаться с несколькими знакомыми. Ничего опасного в этом не было, и вернуться я рассчитывал не слишком поздно.

— Вот теперь окончательно понятно, что вернёшься под утро. Ладно, ступай отдыхай. Дуняша приготовила твою комнату. Я поднялся, обошёл стол и поцеловал её в сухую щёку. Анна Ильинична застыла, после чего сердито отстранила меня клюкой.

— Иди уже. Нежности свои девкам деревенским оставь.

Когда я поднялся к себе, комната выглядела так, словно я покинул её только вчера. Узкая кровать у стены, письменный стол возле окна, платяной шкаф и полка с книгами. На столе стояла пустая чернильница, рядом лежало перо, а из томика французских стихов торчала игральная карта, которую я когда-то сунул туда вместо закладки.

Я медленно обошёл комнату и провёл пальцем по столешнице. Ни пылинки.

Прежде мне здесь было тесно. Я злился, что негде разместить вещи, приятелей приходилось принимать в гостиной, а тётушка могла в любой момент войти и поинтересоваться, почему от нас пахнет табаком. Больше всего на свете мне хотелось обзавестись собственным жильём, просторным кабинетом и полной свободой.

А потом я получил целый особняк, отдельную спальню, кабинет, двор, конюшню и земли столько, что за день не объедешь. И собирался отказаться от всего этого ради возвращения в свою комнатушку.

Каким же я всё-таки был балбесом…

В дверь негромко постучали. Вошла Дуняша, неся стопку чистого белья.

— Воду я нагрела, Александр Алексеевич. Корыто за ширмой, там ещё кувшин стоит. Если остыла — скажите, я кипятку принесу.

— Спасибо, Дуняша.

Она положила бельё на кровать, расправила верхнюю сорочку и задержалась, рассматривая меня с довольной улыбкой.

— Что?

— Да ничего. Гляжу на вас. Другой вы стали.

— Тётушка утверждает, что я отъелся.

— И отъелись. И в плечах шире стали. Раньше-то всё тоненький были, как жердь, только нос задирали.

— Нос у меня всегда был совершенно обыкновенный.

— Конечно. Только держали вы его под самым потолком.

Я усмехнулся.

— А ты почти не изменилась.

— А чего мне меняться? Я из дома дальше рынка почти и не хожу. Это вы вон где только не бывали…

Она ещё раз поправила бельё и уже возле двери добавила:

— Анна Ильинична комнату вашу всё это время держать велели. Говорили, вдруг вернётесь, а остановиться негде. Только вы ей не сказывайте, что я рассказала. И насчёт воды не тяните. Мне ещё посуду после обеда мыть.

Дуняша вышла, а я посмотрел на закрывшуюся дверь. В этом доме действительно ничего не менялось: одна служанка по-прежнему заменяла горничную, кухарку, прачку и половину дворни, которой давно не существовало. Тётушка при этом продолжала держаться так, будто стоило ей позвонить в колокольчик — и в коридоре немедленно выстроится десяток лакеев.

Я разделся и забрался в корыто. Вода оказалась почти горячей. После дороги, пыли, ночёвок в гостиницах и постоянного ожидания очередной неприятности это было настоящее блаженство.

Я вымылся, растёрся полотенцем и некоторое время лежал на кровати, глядя в потолок. Можно было действительно заснуть. Тело налилось приятной тяжестью, с улицы доносился равномерный стук колёс, где-то внизу звякала посуда…

Но в Петербург я приехал не спать.

Я поднялся и открыл платяной шкаф.

Одежды в нём осталось немало. В Малое Днище я уезжал в спешке и собирался налегке, прихватив только самое необходимое. Шитые жилеты, тонкие сорочки и выходные сюртуки казались неуместными в деревне и занимали слишком много места, так что брать их с собой я не стал. Теперь же они пришлись весьма кстати.

Я выбрал чистую сорочку, тёмный жилет и хорошо сшитый сюртук, который прежде надевал по вечерам. Всё сидело несколько теснее, чем раньше. Тётушка не ошиблась: в плечах я действительно раздался.

На нижней полке нашёлся футляр с кёльнской водой. Я открыл его, понюхал и осторожно плеснул немного на ладонь. Запах показался непривычно резким. В Днище я успел отвыкнуть от подобных излишеств, но сейчас это будет совсем не лишним.

Завязав шейный платок, я посмотрел в зеркало.

Из него на меня глядел почти прежний Александр Дубравин. Разве что лицо стало темнее, возле виска остался тонкий след от зажившей ссадины, а взгляд, как верно заметила тётушка, изменился. Было в нём что-то такое, чего раньше недоставало. Твёрдость, что ли?