Абиссинец 1890. Том 6 (СИ), стр. 44

И этого оказалось достаточно.

Я отпустил крест. Тот снова лег на грудь.

Отец когда-то велел мне жить, добраться домой и не дать роду Громовых исчезнуть.

Дом у Громовых теперь снова есть.

И был он здесь.

Я повернулся к Саше и улыбнулся.

Она поймала мой взгляд и потянулась погасить лампу.

В горнице остался только теплый свет лампады, отражавшийся в серебре икон.

Саша шагнула навстречу.

Я обнял ее и закрыл глаза…

Глава 14

Гасянда из поднебесной

Проснулся позже обычного. В комнате было светло. Лучи зимнего солнца сквозь окно падали на пол. Печь еще держала тепло, а из горницы не доносилось шума: ни голосов, ни привычного грохота посуды. За последний год я почти разучился просыпаться в тишине. Акулина Никитична поднималась ни свет ни заря; в дороге будили друзья-товарищи; на постоялых дворах тоже редко удавалось выспаться.

Сейчас же в нашем доме стояла непривычная тишина, тишина от которой я попросту отвык. Саша лежала рядом, повернувшись ко мне спиной. Волосы волной рассыпались по подушке. На сундуке лежала свадебная парочка, рядом были сложены фата и цветы из воска. Я слегка приподнялся. Рана в боку отозвалась вполне терпимой болью, все же заставившей поморщиться.

— Давно не спишь? — Саша пошевелилась и открыла глаза.

— Вот, только проснулся.

Она приподнялась и посмотрела на заиндевевшее окно, сквозь которое пробивалось солнце.

— Похоже, полдня уже прошло.

— Да нет, рано еще, недавно рассвело.

Саша села, опершись о спинку кровати, перекинула волосы через плечо, а потом прижалась ко мне, уткнувшись носом в шею.

— Надо вставать, — тихо сказала она, — а то сейчас гости нагрянут. Как-никак второй день, они-то уж точно ждать уже не будут.

Пока подтапливали печь, умывались и приводили себя в порядок, утро окончательно вступило в права. Саша переоделась в темную парочку, заплела волосы и убрала их назад как мужняя жена, словно вчерашней фаты и шумного свадебного поезда никогда и не было. Я надел рубаху, поверх накинул чекмень, а медали снял и убрал в сундук. Сегодня хотелось немного отдохнуть от свадебной кутерьмы.

Позавтракать все же успели, хотя после вчерашнего застолья казалось, что и не проголодались вовсе. Но для пшенной каши на молоке, с топленым маслом да морошковым вареньем место нашлось. И еда эта оказалась едва ли не самым вкусным блюдом за всю свадьбу. Хотя, наверное, все, что жена приготовит мужу в первое утро после венчания, будет казаться особенным.

Не успел я отставить тарелку, как за калиткой раздался голос Семена:

— Андрей! Выходи, ежели проснулся! А ежели нет, все одно выходи!

Саша посмотрела на меня, вздохнув.

— Вот и второй день начался.

Во дворе стояли Рыжий, Мельников, Меренский и Моренченко. С ними пришли Нюрка и Любаша Меренская. Олег тоже крутился возле калитки.

— Ну что, молодые, — объявил Семен, когда мы вышли. — Отдохнули? Тогда пошли.

— Неужто опять свадьба?

— А то. Только на второй день молодым заранее знать не положено, что за свадьба у нас такая.

Мы добрались до крестного. Под навесом тетка Поля с Акулиной Никитичной снова накрывали столы; им помогали соседки.

Главное представление подготовили возле крыльца.

Моренченко, шедший рядом с нами, вдруг отстал. Пока мы здоровались со старшими, его успели перехватить Прохор с Олегом, нахлобучить ему на голову старую папаху и повязать поверх чекменя широкий кушак.

Я оглядел его.

— Саня, никак ты женихаться собирался?

— Да вот уж только утром меня о том и известили.

Тут из сеней вышла Любаша.

На голове у нее был нарочно низко надвинут большой платок, лицо почти до глаз прикрывала короткая белая накидка, а в руках она держала букет из еловых веток, перевязанный лентой.

Меренский довольно хлопнул ладонями.

— А вот и невеста подоспела.

Моренченко уставился на Любашу, потом перевел взгляд на ее мужа.

— Саня, ты ничего не перепутал?

— Все по обычаю. Сегодня моя жена твоя невеста, а вечером обратно заберу.

— Может, сразу развертаем?

— Поздно, сговорились ведь уже.

Любаша чинно подошла к Моренченко и протянула ему букет.

— Берите, жених. Только прежде подумай, сумеешь ли такую хозяйку прокормить.

Этим втородневная «свадьба» и ограничилась. Разыграли выкуп, заставили Моренченко доказать хозяйственную пригодность: принести дров, донести от колодца ведро, не расплескав воды, и найти спрятанный Нюркой каравай. Потом «молодых» посадили рядом на отдельную лавку, а нас с Сашей, наоборот, отправили к женатым.

Смеялись много, но балаган не устраивали. На втором дне прежней торжественности уже не было. Люди ели, выпивали, вспоминали вчерашнее веселье, перекидывались шутками. Меренский снова достал гармонь, молодежь немного поплясала. Семен опять ухлестывал за Нюркой; та сначала отмахивалась, потом все-таки вышла вместе со всеми.

Третий день вышел и вовсе спокойнее.

Большая часть гостей разъехалась или вернулась к хозяйству. К полудню начали разбирать столы, возвращать соседям лавки и посуду, остатки снеди распределяли по домам.

Вечером Степан Анисимович напомнил:

— Завтра, Андрей, с утра к своей команде присоединяйся. Три дня погуляли и будет.

Утром я снова стоял на станичном выгоне вместе с учебной командой приготовительного разряда.

Пятнадцать человек, как и прежде. Степан Анисимович выслушал доклад, обошел строй и остановился возле меня.

— Ну что, Громов, семейная жизнь выучки из тебя еще не выбила?

— За три дня не успела.

— Сейчас мы это и проверим.

Занимались на этот раз верхом.

Сначала обычная седловка, потом движение группой, перестроения, смена направления и работа в парах. После последних событий и участия в реальном бою, когда каких-то 10 минут от первого до последнего выстрела растягивалось, кажется, в бесконечность, эта муштра сперва казалась почти безобидной. Но крестный быстро вернул меня на грешную землю.

— Громов, справа товарища потерял!

Я оглянулся, и правда Меренский отстал почти на корпус.

— Вижу.

— Теперь-то конечно и слепой увидит. Ты сам должен был держать его в поле зрения. Повторить заход!

За учебой день пролетел быстро.

После занятия я застал у Кравцовых Ильку. Побратим сидел возле окна и помогал Олегу чинить ремешок на сумке. Увидев меня, подвинулся, освобождая место на лавке.

Я сел рядом.

— Илька, я тебя спросить хотел. Гасянда — это кто такой?

Побратим перестал возиться с ремнем и поднял голову.

— Старший в гасяне, власть вроде как.

— Вроде нашего атамана?

— Ну, можно сказать и так.

— В гасяне несколько дворов. Люди могут быть из одной хала, а могут из разных. Хала — это род, кто от каких предков пошел. Гасянда же старший не рода, а всего гасяна. Он собирает людей, говорит от их имени с чужими, разбирает споры между семьями. Если кто из гасяна провинился или всему селению что-нибудь велели, сперва спрашивают с него.

— А Пасса? Он у вас гасянда?

— Нет. Пасса — шаман. Его слушают потому, что он духов знает и обычаи нашей хала помнит. Но распоряжаться всем гасяном не может.

— Так получается, у вас и гасянды нет?

— Сейчас нет. После того как мы приняли русское подданство и крестились, стараемся жить по правилам, близким к вашим станичным. За то и царское покровительство имеем.

Я пересказал Ильке то, что успел разглядеть в козловской бумаге: название гасяна, семь дворов и имя нового старшего.

— Там печать была? — спросил он.

— Красная, вроде бы. Я лист всего несколько секунд видел.

— Тогда, может, пьо.

— Что такое пьо?

Илька немного подумал, подбирая русские слова.

— Бумага, которой гасянду признает начальство. В ней пишут, из какого он гасяна, за какие дворы отвечает. Иногда еще хала записывают. Без такой бумаги старики могут сказать: люди тебя выбрали, а начальство еще не подтвердило.