Абиссинец 1890. Том 6 (СИ), стр. 43

Часть гостей рассадили в курене Кравцовых, еще несколько столов поставили под закрытым навесом, где заранее приготовили жаровню.

Пелагея Александровна носилась туда-сюда, и Олег уже в третий раз пытался ее усадить.

— Мам, да сядьте вы хоть на минуту!

— Сейчас.

— Вы уже два часа отнекиваетесь.

— Лучше круглики на дальний стол снеси. Там опять пустое блюдо стоит.

На еду крестный не поскупился.

Холодец, грибы, капуста, соленые огурцы, запеченная рыба. Круглики с мясом, капустой и рыбой. Жареная птица, свинина. Посреди одного из столов лежала целиком запеченная щука, а женщины все продолжали выносить новые блюда, словно за стеной имелась нескончаемая кладовая.

Первым поднялся Овсянников.

Глеб Маркелович дождался, пока разговоры стихнут.

— Долго говорить не стану. Андрей и Александра в Лончаково уже люди свои, и оба успели для станицы сделать больше, чем от молодых обычно ждут. Поэтому пожелание у меня простое: живите счастливо, детишек растите, нас радуйте!

— Любо! — прокатилось по столам.

Степан Анисимович встал следом.

— Глеб Маркелович правильно сказал. Дом у них есть, земля есть, руки на месте. Остальное наживут. Главное, друг друга берегите, а там как Бог даст.

Огородник поднял кружку, но вставать не стал.

— Счастья вам, дети.

Юдинцев посмотрел поверх стола прямо на меня.

— А я желаю одного: чтобы у меня после этой свадьбы работы не шибко прибавилось.

— Это уже только на чудо уповать надо, — вставил Семен.

Смех прошел вдоль стола.

После первых поздравлений пошли подарки.

— Теперь уже официально дарю вам железную кровать. Пользуйтесь! — дядька первым указал большим пальцем в сторону нашего куреня и подмигнул.

Степан Анисимович и Пелагея Александровна подарили то, что Саша от меня до последнего «скрывала»: настоящий столярный верстак и целый набор хорошего инструмента. Все уже стояло в сарае Кравцовых, до той поры, пока собственный сарай не поставлю.

Илька дождался своей очереди и снова расправил привезенные утром соболиные шкурки.

— Это от Пассы. Велел передать молодым.

Стоило развернуть мех во всю длину, как женщины сразу потянулись потрогать. Даже старики одобрительно загудели.

— За такие в Хабаровке купец серебром хорошо даст, — оценил Меренский.

Саша покачала головой.

— Не продадим. Подарок это!

— Правильно, Саша! — довольно прищурился Илька.

Семен, Прохор, Меренский и Моренченко после этого куда-то исчезли, а через несколько минут вернулись, волоча новую сбрую.

Добротный хомут, шлея, вожжи, чересседельник, ремни и новая дуга.

Рыжий встал возле всего этого добра и гордо объявил:

— От дружков. На нового рабочего мерина.

Олег дольше всех где-то пропадал.

Наконец двое парней внесли новый улей: большой, добротно сбитый, с аккуратно подогнанной крышей.

— Пчел зимой все одно не пересаживают, — объяснил брат. — Весной хороший отводок сам туда посажу. Саша сама выберет, какой ей приглянется.

Я провел ладонью по гладкой стенке.

— Неужто сам делал?

— Сам, — улыбнулся он, немного смутившись.

Саша тут же обняла его. Братец аж краской налился.

Наконец добрались и до ящика. Семена с самой Козловской разбирало любопытство.

— Ну наконец-то. Я всю дорогу мучаюсь, думаю, чего туда эдакое атаман Эпов запихнул.

Крышку поддели и сняли. Под мягкой тряпицей блеснул бок самовара.

— Вот тебе и Петр Петрович, — сказал я.

После этого подарки пошли целым потоком.

От нескольких хозяйств вместе подарили гусей и кур. Во двор понесли мешки с мукой и зерном, соль, кадки, ведра, чугунки, сковороды, деревянную посуду, рушники и скатерти. От стариков достались два теплых одеяла и несколько серебряных рублей «на обзаведение».

В какой-то момент я перестал понимать, от кого все это и куда складывать.

Еще утром у нас был новый курень и довольно скромное хозяйство. К вечеру станица словно решила разом обеспечить нас на несколько лет вперед.

Саша, впрочем, тоже сидела не с пустыми руками. Подарки она готовила давно и теперь попросила принести их сюда.

Крестному с Пелагеей Александровной достались вышитая скатерть. Бабе Серафиме Саша вручила теплую шаль. Нюрке достался новый красивый платок. Юдинцеву с Огородником — вышитые ею рушники. Получили свои небольшие свертки дружки и казачки, помогавшие со свадьбой.

Семен дождался своей очереди и немедленно вытянул шею.

— А мне?

— Тебе особенно, — ответила Саша.

Нюрка передала ему маленький кисет с вышивкой.

Лицо Рыжего сразу просияло.

— Анна Григорьевна… Неужто сами?

— Размечтался. Его Александра вышивала.

Семен покрутил кисет в руках.

— Все одно гожая вещь.

Когда перестали таскать подарки, заиграла гармонь.

Моренченко первым выскочил из-за стола. Следом пошел Прохор. Даже кое-кто из стариков, до того сидевших спокойно, пустился в пляс.

К полуночи праздник и не думал заканчиваться.

Пелагею Александровну почти силой усадили за стол. Акулина Никитична, напротив, продолжала зорко следить за молодежью и одним взглядом пресекала попытки перейти от приличных свадебных шуток к тем, за которые потом было бы стыдно.

Наконец Степан Анисимович подошел к нам.

— Все, хорош! Молодых отпускаем, а завтра продолжим.

Рыжий повернулся ко мне.

— Андрюха, вы только утром-то не проспите. Второй день свадьбы без молодых начинать неприлично.

Нюрка тут же ткнула его локтем.

— Оставь ты их уже.

— Да я по делу, напомнил просто!

Мы вышли на улицу под общий смех. До нашего куреня было совсем недалеко. За спиной играла гармонь. Кто-то затянул песню, ее тут же подхватили.

Ночь была ясная. Снег в лунном свете серебрился так, что фонарь почти не требовался. Я открыл калитку и посторонился, пропуская Сашу первой. Мы поднялись на крыльцо.

Внутри было тихо и тепло. Я зажег большую лампу, пока Саша снимала шаль. Потом она осторожно вынула из волос восковые цветы, сложила фату и убрала ее на сундук.

Я вспомнил о подарке Унтербергера. Свёрток еще днем занесли сюда вместе с нашими вещами.

Вместе сняли с него ткань. В серебряном окладе мягко блеснул образ Покрова Пресвятой Богородицы.

Мы поставили его в красном углу рядом с Николаем Чудотворцем. Саша поправила рушник и зажгла лампаду.

Маленькое пламя дрогнуло, отразилось в серебре нового и старого оклада. Красный угол сразу стал выглядеть иначе.

Я достал фотографическую карточку, которую накануне передал дядька, и положил на стол.

— Это кто, Андрей?

— Дядька мой с батей.

Саша взяла ее осторожно, двумя пальцами за края, и долго рассматривала.

— Молодые совсем.

— Угу.

Она перевела взгляд с фотографии на меня.

— Ты так на отца похож.

Я вынул из-под рубахи родовой крест, который отец передал мне под развалинами Сагалло.

На несколько мгновений уютная горница словно исчезла.

Жаркий камень форта. Пороховой дым. Разрывы французских снарядов.

Отец у стены, придавленный огромной плитой, которую я так и не смог сдвинуть.

Я сжимал в ладони родовой крест, а он сжимал мою руку.

«Живи, Андрей. Делай то, что должен, своих в обиду не давай…»

Мне тогда семнадцать едва исполнилось.

Без малого год назад Новую Москву разбирали на части французские снаряды, форт разваливался вокруг нас, и я не был уверен, увижу ли следующий рассвет.

Потом французский плен, «Метеор», Аден, путь на «Костроме», хунхузы, тайга, Лончаково.

Столько всего случилось за этот год, что порой самому не верилось.

А теперь вокруг было настолько тихо, что я слышал потрескивание дров и дыхание своей жены.

Жены.

Она коснулась моего плеча.

— Отца вспомнил?

Я кивнул.

Саша не стала говорить, что он бы радовался, что все видит откуда-то сверху или сегодня находится рядом.

Она просто встала возле меня.