Абиссинец 1890. Том 6 (СИ), стр. 45

— Какое начальство? Русское?

— Нет. Маньчжурское. Раньше за пьо ездили в Саньсин. Некоторые и теперь ездят.

Я решил, что не расслышал.

— Из гасяна на нашем берегу едут в Саньсин? За Уссури?

— Угу, едут.

— Но Саньсин же на китайской стороне.

— Теперь на китайской, — согласился Илька. — А до прихода русских по-другому было.

Он отложил ремешок и повернулся ко мне.

— Раньше оба берега были под Дайцинским государством. Маньчжурское начальство знало наши гасяны: где стоят, сколько в каждом дворов, какие хала там живут и кто гасянда. Каждым гольдом они, конечно, не распоряжались. Но признавали одного человека, который держал ответ за весь гасян. Его и называли гасяндой.

— Если между гасянами большой спор или кто провинился, через него разбирались. Еще гасянда собирал с дворов положенный ясак.

— Пушниной?

— Пушниной, все больше соболями. С каждого двора брали долю, потом со всего гасяна отдавали маньчжурам. Потому начальству и требовалось знать три вещи: сколько дворов, кто в них живет, и какой человек за них ответ держит. Пьо это подтверждало.

Я прокрутил услышанное в уме.

— Значит, гасян выбирает и признает старшего по своему обычаю, а в Саньсине его утверждают?

— Верно.

— Но теперь же есть граница. Этот берег Уссури относится к России, выходит, что прежний порядок должен был кончиться.

Илька покачал головой.

— На бумаге границу провели. А наши люди по старой привычке многие дела все равно решают через китайский берег.

— Погоди, Илька. — Я нахмурился, пытаясь увязать одно с другим.

— Ведь, насколько я понимаю, после перехода края под Россию за вами оставили прежние угодья и в обычаи ваши не вмешивались. Так?

— Так-то оно так, — кивнул Илька. — Да только обычай разный бывает. Самое большое наше горе — долги, которые у многих тянутся еще с тех времен, когда вашей власти здесь не было. Если гольд по уши увязнет в долгах перед купцом-манзой и не может отдать пушнину, в счет долга у него забирают все: родовые угодья, соболиные речки. Так повелось давно. Бывало, за долги даже сыновей и дочерей китайцам в кабалу отдавали.

Я признаться опешил от его слов.

— Постой… Но сейчас эти сопки и долины — русская земля. А выходит, будто она принадлежит китайским купцам только потому, что ваши сородичи когда-то отдали им за долги право на промысел?

Илька посмотрел на меня и тихо ответил:

— По-нашему выходит почти так, Андрей. На бумаге земля ваша, а по закону тайги старые обязательства никуда не делись. И старший, который сидит в стойбище с китайским пьо, может держать сторону купца, а не вашего атамана.

Теперь бумага, увиденная на столе Эпова, обрела смысл. Дело было не просто в китайском начальстве, которое вздумало назначить старшину на российском берегу. Здесь сталкивались государственная граница, старый обычай и долги, накопленные еще до ее возникновения. Что-то похожее я уже видел в Африке: Ашинов договорился с местным вождем о Новой Москве, а потом выяснилось, что свои права на эту землю давно заявили французы. А теперь и тут что-то похожее.

Вечером я рассказал об этом дядьке.

Аркадий Игнатьевич сперва слушал молча и лишь несколько раз останавливал меня, уточняя детали.

— Погоди, — перебил он наконец. — Давай без всего остального. Ты уверен, что на бумаге у Эпова речь шла именно о семи дворах на нашем берегу?

— Насколько успел разобрать. Название поселения, семь дворов и новый гасянда. Старому вроде надлежало передать ему полномочия.

— Когда ту бумагу выдали?

— Не знаю.

Дядька поднялся из-за стола.

— Вот это плохо. Одно дело, если Эпову принесли старую грамоту, которую какой-нибудь дед тридцать лет за пазухой таскал. Совсем другое, если человека сейчас утвердили старшим поселения на российской земле.

— Так я про то и говорю. Получается почти как у нас с Ашиновым в Африке.

Аркадий Игнатьевич покачал головой.

— Похоже, но не совсем. В Африке спор шел о том, кому сама земля принадлежит. Здесь с землей все определено: восточный берег Уссури российский. И никакой гольд не может отдать кусок Российской империи китайскому купцу, пусть хоть десять долговых расписок ему напишет.

— Тогда что он ему отдает?

— Вот это и надо выяснять. Скорее всего, не землю в нашем понимании, а право пользоваться промыслом. Для нас это государственная территория с угодьями местных жителей. Для самого гольда — земля его рода, которым он привык распоряжаться по старому обычаю. А если сверху еще сидит гасянда с маньчжурской грамотой и признает долг перед китайским купцом, получается занятная штука.

Дядька встал, прошел к окну и вернулся.

— На бумаге земля российская и за порядок на ней отвечает русское начальство. Только купцу до этого дел особо нет. Он дает гольдам муку, порох, железо или серебро вперед, под будущую пушнину. Охотник за сезон долг не закрыл — перенесли на следующий. Потом еще на один. Долг растет. Через несколько лет одним соболем уже не расплатиться. Тогда в счет долга идут зимовья, рыбные места, право бить зверя на какой-нибудь речке. Не сама земля, Андрей, а пользование тем, чем эта земля кормит.

Дядька постучал пальцем по столу.

— А если подобную сделку еще признает гасянда, которого люди считают законным старшим, китайский купец получает над ними куда больше власти, чем следует из простой долговой расписки.

— Значит, если новый гасянда приехал из Саньсина с такой бумагой…

— Не спеши. Ты видел несколько строк и сам говоришь, что половину не разобрал. Пока мы даже не знаем, что именно лежало на столе у Эпова.

Аркадий Игнатьевич спросил, запомнил ли я имя нового гасянды. Имя в памяти осталось, хотя ручаться за правильное чтение я не стал. Дядька ничего не записал, только кивнул.

— Раз бумага уже у Петра Петровича, дальше она все равно ход получит. Этот гасян относится к участку Лончаково. Значит, Эпов запросит Овсянникова или пришлет ему дело для проверки. Вот тогда и узнаем, что там на самом деле. До того времени гадать не будем.

Такой ответ меня устраивал куда больше. Разговор с Илькой объяснил старый порядок, но пока из-за нескольких увиденных строк поднимать панику и вправду было рано.

Я уже собирался уходить, когда вспомнил вопрос, который откладывал всю свадьбу.

— Дядька, а Савина так и не взяли?

Аркадий Игнатьевич помрачнел.

— Нет. После нашего отъезда Шлыков еще двое суток город тряс. Нашли двор, через который Савин, возможно, прошел при побеге со склада. Один извозчик признался, что в ту ночь вез к южной окраине мужчину с больной ногой, но лица толком не запомнил. Проверили лекарей, китайские дворы, известные нам притоны. Ничего, за что можно ухватиться.

— Значит, жив, курилка!

— Пока не увижу тело или самого Савина под караулом, будем считать так.

На следующий день дядька отправился в Хабаровку. А ближе к полудню из Козловской пришли новости.

После этого по приказу Овсянникова было велено собраться на площади у правления.

Когда мы с Сашей подошли к площади, там уже стояло почитай все Лончаково. Казаки собрались ближе к крыльцу, за ними теснились старики, женщины и подростки. Даже Акулина Никитична пришла вместе с Пелагеей Александровной, хотя морозило изрядно. Рядом с нами устроились Семен, Прохор и Сашка Моренченко. Илька тоже был здесь.

На верхнюю ступень поднялся Овсянников, шум понемногу стих.

— Станичники! Из окружного правления получена телеграфная выписка из приказа по Военному ведомству за номером тридцать пятым от третьего февраля нынешнего года.

Глеб Маркелович развернул лист.

— Объявляю по станице. «На основании нового Положения об Уссурийском казачьем войске Уссурийский казачий пеший полубатальон преобразован в Уссурийский казачий конный дивизион, в три конные сотни, из коих в мирное время на службе находится одна».

На площади стало тихо. Всем понадобилось время, чтобы уложить услышанное в голове. Уссурийское войско создали совсем недавно, а теперь вчерашний пеший полубатальон становился конным.