Без страха и упрёка 5 (СИ), стр. 17

— Ничего, — подтвердил тогда сын, сидя в том же кабинете, куда теперь ехал. — Он даже отказался обсуждать цену. Предложил сначала проверить.

Старший Ламонт усмехнулся, снова надел очки и развернул карту к свету.

— Откуда же у русских взялся человек, который так хорошо умеет торговаться?

— Ты считаешь это торговлей? Он отдал информацию бесплатно!

— Именно поэтому и считаю. Если бы он попросил миллион, мы бы торговались о миллионе. Если бы попросил пять, торговались бы о пяти. А теперь мы сначала потратим собственные деньги, конечно же найдём то, что он обещал, и только после этого вернёмся к человеку, который уже доказал, что знает нечто очень ценное. И готовность к уступкам будет существовать у нас в голове раньше, чем он назовёт свою цену.

На следующий день из Нью-Йорка ушли телеграммы в Рио-де-Жанейро, а дальше дело перестало походить на банковскую операцию, а напоминать операцию военную, что, впрочем, для клана Морганов было не впервой. По неподтверждённым, но не опровергнутым слухам в основе могущества Дома лежала гора золота и сокровищ, награбленных знаменитым пиратом Генри Морганом, настолько же умным, как и удачливым, что поделился с кем надо и стал на старости лет губернатором Ямайки.

Через людей, работавших с горнодобывающими предприятиями, нашли небольшую изыскательскую партию, занимавшуюся марганцем и цветными металлами в районе Марабы. Геологам просто удвоили цену за работу, погасили неустойку и старый контракт полетел в ведро, а партия отправилась в Пара [4].

Первое сообщение пришло через двенадцать дней, второе через шестнадцать, а после третьего отец потребовал присылать не телеграфные пересказы, а копии полевых записей и результаты анализов.

А сегодня утром доставили толстый тяжёлый пакет, с результатами изысканий и химическим анализом проб.

Машина остановилась у знакомого четырёхэтажного здания на углу Уолл-стрит и Брод-стрит. Среди окружавших его небоскрёбов дом Морганов выглядел почти вызывающе низким, словно владельцам никогда не требовалось доказывать своё значение количеством этажей. Ламонт прошёл через банковский зал, коротко поздоровался с несколькими знакомыми и поднялся наверх, где секретарь отца уже держал дверь открытой.

Томас Уильям Ламонт сидел за большим столом, но перед ним не было привычной стопки банковских документов. На зелёном сукне лежала карта Бразилии, рядом несколько фотографий и три тёмно-красных куска породы размером с кулак. Старший Ламонт дождался, пока сын подойдёт, затем молча подвинул к нему верхний лист.

— Читай.

Томас сел и пробежал глазами машинописную страницу. Первый анализ показывал содержание железа выше шестидесяти процентов. Второй был ещё лучше. Образцы взяли не рядом, а на разных участках, между которыми лежали многие мили практически неисследованной территории. Геологи поднялись ещё на два плато и снова нашли железистую корку, под которой уходил в глубину плотный гематит с содержанием железа больше шестидесяти процентов.

Он перевернул страницу и увидел приписку руководителя партии.

— Господи.

Отец поднял глаза.

— Именно это сказал наш человек в Рио, только несколько длиннее.

— Они уверены?

— В анализах уверены а в запасах пока нет, и это как раз мне нравится. Если бы через две недели прислали цифру в пять миллиардов тонн, я бы уволил половину участников. Но они утверждают, что видят одну и ту же железоносную систему на такой площади, что обычным месторождением её уже никто не называет.

Ламонт взял один из образцов. Камень оказался неожиданно тяжёлым, почти чёрным на свежем сколе, и совершенно не походил на вещь, из-за которой ещё несколько недель назад он сидел напротив русского генерала в московской гостинице.

— Штурмин сказал, что там очень много железа.

— Он выразился весьма скромно. Видимо не хотел сразу выглядеть болтуном.

Старший Ламонт встал из-за стола, прошёл к окну и некоторое время смотрел вниз, где между зданиями двигались люди и автомобили. В свои семьдесят с лишним он давно научился не возбуждаться от больших цифр. Слишком часто огромная прибыль существовала только на бумаге, пока не появлялись расходы, политика, транспорт и люди, желающие получить свою долю. Но именно поэтому сегодняшний доклад произвёл на него такое впечатление.

— Проблем там хватит с лихвой, — он вернулся к столу и коснулся карты. — Железо лежит в такой глуши, что там нет ни железной дороги, ни нормального порта под такой груз. Права на землю ещё предстоит оформлять, а бразильское правительство обязательно заинтересуется делом, как только поймёт масштаб. Придётся работать через местную компанию, договариваться с Рио, думать о транспорте. На одном железе можно потерять состояние раньше, чем продашь первую тонну.

Томас положил образец рядом с фотографиями.

— Но ты всё равно вызвал меня немедленно? — Младший качнул головой.

— Разумеется. Потому что сегодня меня интересует не железо, а человек, показавший, где оно лежит.

Отец развернул московскую карту. Карандашные отметки Штурмина почти совпадали с теми местами, откуда пришли лучшие образцы.

— Расскажи мне ещё раз весь разговор. Только теперь не про Бразилию. Что именно он хотел от нас?

— Деньги его не интересовали. Он сказал, что за спиной у него огромная страна, где есть проблемы, которые не решаются даже очень большими деньгами. Им нужны высокоточные станки, лицензии, технологии, производственные процессы и специалисты для запуска оборудования.

— Значит, он не хочет купить рыбу, а хочет купить удочку вместе с человеком, который научит её делать.

— Примерно так.

Старший Ламонт покачал головой.

— Нет, всё значительно хуже. Удочку можно продать ещё раз. Он хочет купить мастерскую, в которой потом сам сделает столько удочек, сколько понадобится.

Ламонт-младший улыбнулся и перелистнул фотографии. На одной стояли трое покрытых грязью людей возле почти отвесного обнажения тёмной породы, а рядом бразилец в широкополой шляпе держал молоток и белозубо улыбался в объектив.

— Ты считаешь, нам стоит продолжать?

Отец сел и сцепил пальцы на животе.

— Разумеется, но кроме того я хочу понять, какую именно игру он ведёт. Не советское правительство, не Сталин и даже не их разведка. Именно Штурмин. Деньги он не берёт, месторождения в Советском Союзе не предлагает, государственных обязательств не просит. Он даёт нам возможность заработать в третьей стране, а взамен хочет получить возможность, которую его страна не может нормально купить на рынке.

— Он конечно же упомянул о политических ограничениях. Сказал, что деньги бесполезны, если нужный станок всё равно запрещено продавать.

— И ты рассказал ему про наших адвокатов, банкиров и политиков?

Томас чуть улыбнулся и кивнул.

— Рассказал.

— И про винчестер [5] тоже? — Ламонт старший улыбнулся в ответ.

— Тоже.

Старший Ламонт несколько секунд смотрел на сына, после чего медленно покачал головой.

— Хорошо хоть не начал объяснять герою войны, с какого конца за него держатся.

Они рассмеялись, но старший почти сразу снова придвинул карту к себе.

— В одном он прав. Заградительные меры против России никогда не будут только экономическим вопросом. Если Вашингтон решит, что определённое оборудование Москве получать нельзя, обычный производитель эту стену не сломает. Но вот когда у производителя есть большой заказ, у банка кредит, у страховщика груз, у сенатора рабочие места в его штате, а у нас интерес к продолжению дела, стена становится значительно менее монолитной.

— Именно поэтому он выбрал нас.

— Конечно. И не думаю, что случайно после Ротшильдов.

Томас посмотрел на отца.

— Ты тоже это заметил?

— Было бы глупо не заметить. Один финансовый дом можно объявить чрезмерно увлечённым русскими и постепенно вытолкнуть из дела. Когда туда же входит второй, начинается уже не странность одного банкира, а конкуренция. А если следом придёт третий, политики обнаружат, что запрещают собственным промышленникам зарабатывать деньги.