Пескарику с любовью из Тьмы Тараканьей, стр. 8

– Это что? – я почти невозмутимо объявил:

– Платный проход.

Парень ухмыльнулся и потянулся к карабину, чтобы освободить себе дорогу.

Я понял, что вопросы нашего наследства его не колышут.

Но тут Пескарик крикнула:

– Енот!

Енот подскочил на своем пеньке и из ворчливого комка шерсти, который только что безобидно трепала тортообразная невеста, превратился в волкодава. Из его «мясорубки», словно фарш, полезли лай и рычание. Колтуны вздыбились, так что пес раза в полтора увеличился в размерах, а гладкие белые клыки обнажились. Его клыки оказались такие большие, что в прошлой жизни, наверно, были бивнями мамонта.

Девушка испуганно нырнула за спину своего кавалера, а тот выставил руки вперед ладонями.

– Тихо, тихо, – пролепетал он. – Ладно. Сколько?

Я вопросительно посмотрел на нашего менеджера по тарифам.

– Пятьсот за двоих, – великодушно посчитала Пескарик.

Очень медленно, под волкодавье рычание парень извлек тысячную купюру.

– У нас сдачи нет, – смутился я, отстегивая цепочку. – Вы тогда вернитесь попозже, мы разменяем.

Енот, как только заметил «деньгу», превратился обратно в шерстяной шар с шоколадными глазами и опять застыл на пеньке, вывалив из пасти веселый язык.

Пара пересекла мост и растворилась на другом берегу. Видимо, не поверили в мое чистосердечное желание вернуть сдачу.

После второй успешной сделки я уже ощущал, как в моих жилах течет кровь всех царских помещиков и советских строителей.

За несколько часов мы взяли плату с группы подростков с нервной учительницей, каких-то растерянных одиночек, а основной нашей целевой аудиторией оказались семьи с детьми. Эти семьи просто валом валили изучать воздушноречные красоты. Дети прыгали и бегали по мосту, раскачивая его, а взрослые посетители визжали от страха и хватались за боковые канаты. С этими криками и качанием мост и вправду превратился в захватывающий аттракцион, билеты на который не грех было и продавать. В какой-то момент у нас даже образовалась небольшая очередь: люди ничего и не спрашивали, кроме стоимости посещения, и заранее готовили кошельки.

– Откуда здесь столько народу? – шепотом спросил я, засовывая очередные пятьсот рублей в карман.

– Они замок приезжают смотреть и заодно мост, – зевнув, прошептала девчонка в ответ.

Когда дело шло как по маслу, ей становилось скучно.

– Здесь есть замок? – воскликнул я, совсем позабыв о сохранении важного вида наследника моста.

– Ну… – задумчиво протянула моя напарница по изыманию свободных денег у населения, – заброшенный.

Тут нас прервала тревожная мать одного из семейств. Около нее носилось трое ребятишек, а она их то и дело ловила за уши и ругала.

– Дети, – строго поинтересовалась она у нас таким тоном, будто и нас хочет поймать за уши, – а почему вы одни? Где ваши взрослые?

Я решил не рассказывать тревожной женщине, что мои взрослые совещаются, надо ли отправить меня работать в крематорий на лето, потому что я имею внутреннюю тягу к сжиганию людей, а Еленина бабушка вообще вскормила тут организованную преступную группировку, и благоразумно промолчал. Я не хотел, чтобы наша посетительница стала еще тревожней.

– Бабушки нет сейчас, – туманно ответила Елена.

– Оставь чужих детей в покое, – цыкнул встревоженный отец семейства, пытаясь стрясти, как яблоко с дерева, повисшего на руке сына. – Своих, что ли, мало?!

– Тысяча за пять человек, – подытожил я беседу.

Мне очень нравился наш плавающий тариф.

Отец семейства свободной рукой, пока к ней еще кто-нибудь не успел прицепиться, торопливо выдал нам тысячу рублей.

Скоро у меня набился полный карман денег. А Елена, зевнув в очередной раз, объявила, что ей пора домой. Бабушка ее всегда ждет на обед и полдник. Но обед можно пропустить, потому что там суп. А на полдник – пряники и молоко, это пропустить никак нельзя.

– Ты еще часок посторожи, – посоветовала она, – а потом возвращайся. Вечером все равно народу мало.

Не мог же я признаться, что боюсь оставаться один. И я не признался. И остался с Енотом, который тоже начал зевать от скуки.

– Да ладно зевать! – сказал я ему. – Я тебе потом пачку сосисок куплю.

У Енота при слове «сосиски» просветлел шоколадный взгляд. Лесной Пес вытянулся и изобразил заинтересованность.

В этот момент на вершину нашего холма поднялся загорелый парень в шортах и бейсболке со сдвинутым на затылок козырьком. Он был немного старше меня.

– Проход платный, – сказал я.

– Чё? – переспросил парень.

– Сто рублей? – получилось больше похоже на вопрос, чем на указание.

Из-под футболки у него выпирали накачанные бицухи, а шея была шириной чуть ли не с две моих ноги.

– Чё-чё? – понизив голос, еще раз переспросил Толстошей.

Поскольку за сегодня я уже понял, что наглость – второе счастье, к тому же у меня был Енот, я тоже понизил голос:

– Через плечо! Оглох, что ли? Сто рублей проход.

За следующую секунду я успел подумать о некоторой повторяемости событий. Потому что рука Толстошея собралась в здоровый кулак, прямо как у Горы Михалыча, когда тот бил папу.

– Енот! – крикнул я, и голос мой предательски метнулся наверх, как матрос на мачту, то есть почти что сорвался на визг.

Енот было привстал на четыре лапы, но тут мой посетитель тоже прикрикнул на него:

– Енот, сидеть!

Стало ясно, что парень был знаком с Енотом гораздо дольше моего и имел на него больше влияния. Возможно, он когда-то пообещал Лесному Псу что-то получше сосисок.

Енот заворчал и сел назад на пенек.

Как любила повторять мама, я был мальчиком из интеллигентной семьи. Я никогда раньше не дрался и не умел этого делать.

Лишенный последней защиты, я проследил за округлой траекторией здоровенного кулака, который приземлился на мой подбородок.

Я бухнулся на песок и услышал, как Енот со-переживающе заскулил. Это привело меня в чувство. Чтобы избежать второго удара, я ужом подполз к Толстошею, схватил его за ноги и со всей силы потянул. Неприятель шлепнулся рядом, и мы завозились в песке, пытаясь оседлать друг друга.

– Ты это чё, у бабушки Жеки хлеб отбираешь? – прорычал мой противник.

Я ни у кого никакого хлеба, конечно, не отбирал, но момент для уточнений был неподходящий.

Поэтому я просто решил быть дерзким и отбиваться насмерть.

– Ты чё, других слов не знаешь, кроме «чё»? – передразнил я его.

Тут парень окончательно рассвирепел и засадил мне несколько ударов в корпус. Потом он поднялся и хотел еще пнуть меня в бок, но я схватил его за ногу (он был в сандалиях и шортах) и со всей силы укусил за икру, так что оставил глубокий кровавый след, похожий на контуры огромной персиковой косточки.

Толстошей взвизгнул и отпрыгнул от меня на здоровой ноге.

– Я тебя закопаю! – пообещал он, отстегнул карабин цепочки и заковылял на другой берег.

Еле-еле отвоевав нашу будку как стратегически важную высоту с укреплением, я плюхнулся на песок без сил и стал следить, как сложно Толстошею прыгать на одной ноге по ходившему ходуном веревочному мосту.

Я заполз на узкий пенек и проверил очки. Они уцелели. Мы с Енотом посидели какое-то время, приходя в себя. Лесной Пес смотрел на меня с сочувствием. Уже начинал разливаться розовый закат, словно кто-то сверху пропустил сквозь соковыжималку арбуз. Я проследил, как Толстошей доковылял до деревни, и тоже похромал домой. Енот проводил меня до дороги и убежал по своим делам.

– О-о-о!.. – с интересом протянул папа, открыв дверь. – Кто кого?

– Ничья, – поделился я результатами сражения на холме.

– Сильно болит? – Папа наклонился и стал щупать мое лицо, а потом заметил, что я держусь за бок, и задрал толстовку, чтобы там тоже все пощупать.

– Жить буду, – ответил я мужественно, как настоящий гладиатор.

– У тебя теперь тоже будет лицо картошкой! – подбодрил папа и подмигнул заплывшим со стороны опухшей щеки глазом. – Сразу видна хорошая наследственность! – гордо добавил он и крикнул в мамину черную комнату: – Дорогая, доставай мясо! Твой сын вернулся с битвы.