Пескарику с любовью из Тьмы Тараканьей, стр. 9

Ф. И. Пакетов

Нас разбудил звонок. Его осиное жужжание с присвистом беспрерывно летало по квартире. Я бухнул подушку на лицо, которое от боли гудело, как пчелиный улей, и попытался заснуть обратно. Но даже через подушку было слышно, как за стенкой начала метаться мама, в спешке приводя себя в гостеприимный вид и то и дело с грохотом натыкаясь на что-нибудь в полумраке. Папа свернулся на своей лежанке в клубок и натянул одеяло на голову.

Игнорировать жужжание было невозможно. Гость не уходил. Мы уже подумали, что кто-то опять пришел ругаться. Потому что с такой настойчивостью по утрам ходят только ругаться. Так что через пару минут мы боевым рядом выстроились в коридоре. Мама – умытая, в красивом сарафане, а мы с папой – взлохмаченные, в трусах и накидках из постельного белья.

За дверью обнаружилась Пескарик.

– Доброе утро! – поздоровалась она и без всякого приглашения переступила порог.

Мама с папой переглянулись.

– Это ко мне, – объявил я.

– Чё это вы спите в девять часов? – строго спросила девчонка, рассматривая наши утренние одежды: папину простыню в цветочек, подвешенную через плечо, как экзбмис, и мое одеяло в клетку, завязанное уголками на груди, как мантия.

Папа подтянул свой экзомис, а мама погляделась в зеркало и поправила волосы.

– Мы безработные, – метнув укоризненный взгляд в папу, стала оправдываться мама. – Нам некуда рано вставать.

– Бывает, – неопределенно кивнула гостья. – А ты чего побитый? Ты куда всю деньгу дел? – перевела она осуждающий взгляд на меня.

Я схватил ее за локоть, потащил в комнату и захлопнул дверь с красным флагом из футболки «Осторожно, злая собака» прямо перед родительскими любопытными носами.

Из-за вчерашней драки карман, набитый деньгами, совершенно выпал у меня из памяти.

Я указал на шорты, брошенные на стул:

– Вон.

Она, наверно, подумала, что я ее обманул и присвоил себе весь наш общак. Я сразу на это обиделся. Тем более что меня так разукрасили, считай, из-за нее. Ведь она меня бросила на произвол судьбы ради пряников.

Запустив руку в карман шорт и похрустев нашим состоянием, девчонка стала более участливой.

– Кто тебя побил?

– Какой-то Толстошей из деревни, – нехотя отчитался я.

– А ты его?

– И я его, – прихвастнул я.

Правильнее было бы сказать, что я его покусал, но эту подробность я опустил.

Елена мою обиду не заметила и стала деловито раскладывать деньги на кровати стопками из одинаковых купюр. Получилось одна пятитысячная, семь тысячных, одиннадцать по пятьсот и еще воздушная стопка соток. Всего восемнадцать девятьсот.

– Где аппарат будем брать? – Девчонка посмотрела на меня вопросительно.

– А я откуда знаю? – не выходя из образа обиженного рыцаря, буркнул я. – У меня даже телефона нормального нет.

Елена задумчиво изучала люстру на потолке.

– У меня тоже. Надо с бабушкой посоветоваться. Она мудрая, как могила.

По всей видимости, девчонка спутала какую-то поговорку. Я оттаял. Невозможно обижаться на того, кто сравнивает свою бабушку с могилой.

Напарница в ответ кинула в меня опустошенными шортами:

– Одевайся.

– Фимочка, – донесся из-за двери вкрадчивый мамин голос, – твоя гостья гренки будет?

В маме явно не просто так прорезались кулинарные способности – ей было жутко интересно, что это за девчонка таскается ко мне в такую рань.

– Мы уже уходим! – крикнул я через закрытую дверь.

– Еще как буду! – крикнула Пескарик.

Стола и табуреток на кухне с нашего переезда не прибавилось. Мама расположилась у плиты, папа – у стены, а мы примостились с тарелками на подоконнике. Папа так и стоял в простыне греческого вида, потому что все его вещи были в комнате, в которой мы закрывались. А ему больше хотелось общаться с Пескариком, чем бежать переодеваться. Это же не то ли Фу, то ли Му, то ли Чан, а целая девчонка-поджигатель! К тому же папа был большой поклонник Древней Греции и их одежд и ритуалов.

– Это с тобой он площадку сжег? – строго спросил папа Елену.

– Со мной, – кивнула та.

Папе, кажется, понравилось, что она не лебезила и не оправдывалась.

– Ну новый-то поджог не планируете? – поинтересовался он.

– Как пойдет… – протянула гостья.

– Хм… – кивнул папа.

– Чем будете заниматься так рано? – поддержала светскую беседу мама.

– К ба-быф-ке паф-дем, – сказала Пескарик с набитым гренками ртом.

Поскольку свои три куска она смолотила быстрее всех, скоро стала зевать от скуки и вертеть головой.

– Вам нужны стол и стулья, а то пусто, – заметила она.

– Аха, – закивали мы, жуя.

Как будто было неочевидно, что нам нужны стол и стулья!

Повисла пауза.

– А какое полное имя у вашего сына? – опять попыталась она выведать всю мою подноготную.

– Папа, не смей! – пригрозил я.

– Фемистокл! – гордо сказал папа.

Я шлепнул себя ладонью по опущенному лбу, показывая, что крайне разочарован папиной говорливостью.

– Это имя такое? – удивилась Елена.

– Это имя знаменитого греческого полководца! – объяснила мама.

– Он превратил Афины в морскую державу и добился победы над персами, которые напали на Грецию! – добавил папа.

Девчонка выслушала эту историческую справку с интересом.

– Молодец, – одобрила она победы греческого полководца. – А вас как зовут?

– Анна, – сказала мама.

– Иван, – сказал папа.

– А фамилия у вас какая? – не унималась девчонка, словно помешалась на именах.

– Пакетовы, – гордо ответила мама.

Пескарик опять задумалась и, обработав всю полученную информацию, переспросила:

– То есть ты Фемистокл Иваныч Пакетов?

Я испустил из себя что-то среднее между громким вздохом и рычанием, а мои родители довольно закивали.

– Красиво… – сказала Елена, подумав.

Тут мама и папа прямо расцвели, потому что обычно все надо мной смеялись из-за имени, а в школе даже дразнили «Пакетом фекалий». Поэтому я свое имя и ненавидел.

Ясно было, что родители уже простили моей напарнице и сгоревшую площадку, и Антоныча, и даже были готовы хоть каждый день вставать пораньше, чтобы кормить ее гренками.

Бабушка Жека

Мы позвонили в Еленину дверь. Звонок жужжал так же по-осиному, как и наш.

Дверь открыла старушка, которую я видел в ночь пожара. Она была маленькая, быстрая, румяная и с высоким пучком на голове, похожим на седую грушу с хвостиком.

Мы переступили порог и оказались в мебельном муравейнике. Со всех сторон выпирали резные ножки, жаккардовые спинки и велюровые бока. Диваны, столы, кресла, стулья (и так далее) громоздились друг на друга. Сложно было понять, где мебель, которой пользуются, и где та, которая стоит бесполезно. Все оставшееся пространство тоже было завалено черт-те чем. Склонялись над головой рулоны ковров, словно смотрели за порядком; из башен всякой всячины выглядывали завитушки ламп и светильников и угрожающе поблескивали тяжелые золотые статуэтки со львами и орлами, которые будто так и хотели свалиться на чье-нибудь беззащитное темечко; держались на честном слове высотки старых книг; блестели на полках фарфоровые ангелочки, тарелочки, салатницы и прочая мелочовка.

Свободного места в трехкомнатной квартире почти не оставалось – только узкий лаз, словно проложенный большим червяком. По этому узкому лазу еще можно было как-то перемещаться, и то втянув живот.

– У нас бабушка скопидом, – объяснила Пескарик, заметив мою растерянность.

– Скопидом я! – подтвердила бабушка и уползла куда-то вглубь, где перестала быть различимой за мебельными ножками и спинками.

Девчонка шмыгнула за ней и тоже пропала.

– А ты чего мнешься, как неродной? – откуда ни возьмись высунулось улыбчивое лицо с седой грушей на макушке.