Пескарику с любовью из Тьмы Тараканьей, стр. 7

– Он всегда так. Сейчас – говорит спасибо.

«Ничего себе спасибо!» – подумал я, пытаясь обрести контроль над ватными конечностями, которые плохо слушались после пережитого страха.

– Енот, пойдем с нами, – скомандовала Пескарик, нырнув куда-то в кусты и отворив незаметную калитку.

И Енот, порыкивая, пошел с нами. Он был размером чуть ли не с Пескарика и выглядел очень устрашающе. Хотя несложно выглядеть крупным на фоне такой мелкой девчонки.

Я бросил зверюге палку, но он поглядел на меня, как на идиота.

– Это лесной пес, а не цирковой пудель, – сказала Елена и тоже поглядела на меня как на идиота.

Мы миновали «асоциальные» дачи и увидели широкую реку с быстрым течением. А над ней – длинный веревочный мост. У меня дух захватило: я никогда вживую не видел не только заборов из кроватей, но и таких мостов.

На холме у входа на мост была воткнута импровизированная билетная касса: будка, криво сколоченная из разбухшей от дождя фанеры, два пенька и цепочка с карабином у перил.

– Место, – приказала девчонка и кивнула на пенек пошире.

Енот запрыгнул на него и уселся, раскрыв мясорубочную пасть и выпустив наружу алый язык. Из пасти, как весенняя капель, падали слюни. А Елена застегнула цепочку между перилами, чтобы перегородить проход, и забралась на соседний пенек, который был повыше и поуже.

– И что теперь? – поинтересовался я.

– Теперь утрамбуйся в будку и жди, – скомандовала она. – А когда появятся люди, требуй у них деньги за проход!

Я не поверил своим ушам.

– На каком основании? – возмутился я. – Разве можно трясти с людей деньги за проход по мосту?

– Конечно. Так даже в Европе делают: берут деньги за проезд по дорогам, – сказала девчонка, будто всю жизнь только и делала, что ездила по Европе.

– Так это же чьи-то дороги! Правительственные или частные! А мост нам не принадлежит! – продолжал возмущаться я. – Это же не ты его построила!

– Его построили наши предки, а значит, нам он достался в наследство, – невозмутимо сообщила Пескарик.

– Не знаю, как твои предки, но мои точно никаких мостов не строили! – продолжал я сопротивляться.

– А мои – строили. Мои бабушка и дедушка. Бабушка сказала, что это наш семейный мост! Мост Рыжовых, – фыркнула Елена.

Тут я понял, откуда ноги растут у ее хитрого плана.

– То есть это бабушка твоя придумала так делать?

– Ага. Но обычно я просто рядом сижу.

У меня дух захватило от такого подхода к делу. Я даже преисполнился особенным уважением к Елениной бабульке-рэкетирше, которая додумалась перегородить мост.

– Мост мой по наследству! – еще раз для убедительности повторила Пескарик.

– Ну не знаю… – растерялся я.

– Ты аппарат Антонычу хочешь купить или нет? – добила она.

Поскольку другого плана по улучшению судьбы Антоныча не имелось, я согласился.

– А почему я требую деньги, а не ты?

– Ты старше выглядишь, – обосновала Пескарик.

– А сколько брать?

– Сколько получится. – Она неопределенно пожала плечами.

И мы стали ждать. Меня волновало, что делать, если наши жертвы откажутся от «щедрого» предложения дать нам денег. Я уже даже представил, как какой-нибудь бугай с возмущением сбрасывает меня в быструю реку и свободно проходит куда ему вздумается. Но я постеснялся делиться этими мыслями, чтобы Елена не посчитала меня трусом. Она-то выглядела невозмутимо.

– Только местных не трогаем. И деревенских… Они живут там. – Девчонка качнула головой в сторону поселения на другом берегу реки. – Я, если что, покажу.

Я опасался, что никто, кроме местных, не появится в нашей Тьме Тараканьей. Но небо как раз прояснилось, дождик перестал, и откуда ни возьмись выплыла из леса целая свадебная процессия с похожей на торт невестой и кучей нарядных людей. Пока нарядные люди приближались, я опять пошел красными пятнами. Ладно одного человека заболтать, но целую толпу! Они точно вышвырнут меня за канаты, и мое худосочное тело всплывет где-нибудь на задворках через неделю.

Когда процессия во главе с женихом, невестой и фотографом поравнялась с нами, я набрал в легкие побольше воздуха (готовясь к возможному погружению в реку) и выпалил из будки:

– Проход платный!

Процессия удивленно остановилась, уткнувшись клювом из жениха, невесты и фотографа в нашу цепочку с карабином.

Фотограф оказался человеком дотошным. Он переспросил:

– Как это – платный?

Тут уж я совсем растерялся. Но в дело вмешалась Елена.

– Сто рублей с человека, – объявила она.

Душа у меня в этот момент переехала жить в пятки. Потому что перед нами переминалось с ноги на ногу человек тридцать.

Толстенький жених в серовато-голубом костюме присвистнул:

– Ну и ну!

Фотограф сдаваться не собирался:

– Какие еще сто рублей с человека?! В Интернете смотрели, не было ни про какие сто рублей!

– Вот это собачка! – отвлеклась невеста, как бы позволяя мужчинам самим решать финансовые вопросы, и стала бесстрашно возить ладонями по морде нашего Енота, не обращая внимания на его приглушенное рычание.

– Чего стоим? – крикнули из хвоста процессии.

– Это жизнь, а не Интернет, – безапелляционно заявила Елена.

– Тут мокро вообще-то, – донесся еще один рассерженный голос.

Я не знаю, что было бы дальше, если бы невеста в этот момент не посмотрела на понурый свадебный хвост, который заканчивался в лужах внизу холма. Там, в грязи, толкались несколько ее разряженных подружек в легких туфельках.

– Кашало-отик, – сказала невеста умиленно, – ты глянь на детишек – грязненькие, убогонькие, – все это время она продолжала чесать Енота по запутанной шерсти, – надо же им что-то есть! Дайте им, сколько там они хотят.

Я почувствовал себя чуть ли не сиротой, который просит мелочь в переходе. Хотя вообще-то грязным никто из нас, кроме Лесного Пса, не был.

Жених и фотограф переглянулись. Кашалотик потянулся к внутреннему карману с кошельком – ему явно хотелось уже быстрее отбыть свою свадебную повинность и отсоединиться от всей этой толпы нарядных людей, особенно – от фотографа.

А фотограф как будто уловил это желание и, немного даже посерев от обиды, фыркнул в нашу сторону:

– Отойдите тогда, чтоб не портить вид.

Меня вдруг взбесила их надменность и его фырканье, и я взял да и ляпнул:

– Фото за отдельную плату.

Я знал, что на пляжах и у цирков берут плату за фото с потрепанными голубями или сонной мартышкой. А у нас, в конце концов, целый мост, построенный нашими предками, а не какой-то площадной голубь.

– Ребят, вы ошалели? – напрягся фотограф, потемнев еще больше, так что стал даже кашалотистей жениха.

– Кашалотик, – скучающе протянула невеста и, обхватив своими пальцами мои щеки, стала трепать меня так же, как Енота. – Что ты жмотишься? Один раз женимся. У тебя же с выкупа осталось? Дай им пятерку.

Жених вынул из бумажника пятитысячную купюру и сунул ее мне в руки со словами:

– За всех.

Тогда я выбрался из будки и торжественно отстегнул карабин с цепочкой. Щеки у меня горели от трепки.

Мы отошли в сторону. Но многие из гостей на мост не полезли. Мост шатался и скрипел. А подружки невесты все были на каблуках. Поэтому они стали фотографироваться с нами вместо моста, как будто наша троица тоже была местной достопримечательностью.

Мы с Пескариком улыбались и позировали, а Енот просто сидел рядом, порыкивая, и иногда из его пасти на чью-нибудь праздничную туфлю падали слюни.

Наследственность

После столь удачного начала я почувствовал себя одновременно и мелким мошенником, и благородным наследником мостов, земель и пароходов.

Поэтому, когда в цепочку уткнулась молодая пара и сильная ее половина спросила: