Пескарику с любовью из Тьмы Тараканьей, стр. 6

– Что с ним делать? – вздохнул папа и посмотрел сначала в окно, потом на меня.

– Может, отправим его работать в крематорий? Раз уж у него такая тяга к сжиганию людей… – устало предложила мама.

– Это мысль!

Папа заботливо сформировал стопку капустных листов для маминой мигрени.

– Вообще-то мне еще сто лет до шестнадцати. Это нарушение закона о детском труде! – запротестовал я.

– А мы тебя неофициально устроим, – рявкнул папа, – через знакомых.

Вот еще! Нормальные люди устраиваются через знакомых в нефтегазовые компании и новомодные журналы… А эти – родное дитя в обитель смерти!

Я немного испугался.

– У вас нет знакомых в крематориях, что вы придумываете!

– Как это нет?! – возразила мама. – Террорист-поджигатель есть, а «печников» нет? – Она с редкой нежностью похлопала папу по груди в благодарность за капусту и вопросительно посмотрела на него. – Как насчет Борьки с твоего курса?

– Угу, – кивнул папа. – Только он где-то под Вышним Волочком. Надо будет ему тогда Фиму отдать с проживанием. На все лето.

– О! – Мама с ликующим видом, как будто только и мечтала меня куда-то отдать, желательно на подольше, приложила капустный лист к виску.

– Вы не посмеете! – воскликнул я.

– Еще как посмеем! – отрезал папа, и за его очками сверкнула молния.

Он произнес это так, словно на каждое слово положил гирьку, и вся фраза стала очень тяжелой.

Поскольку у меня уже отобрали и телефон, и компьютер, список известных наказаний исчерпался. А родители у меня весьма эксцентричные, к тому же с самыми разными знакомствами. Понять, собирались они меня отдать в Вышний Волочек или только угрожали, было невозможно. Да и получилось правда нехорошо: Антоныч на аппарат копил, а мы его, считай, будущего лишили.

Днем я пошел изучать место преступления, ждать Пескарика и думать о том, как исправить ситуацию. В крематорские кочегары мне не очень-то хотелось.

Хоть на улице и накрапывал дождик и задувал ветрище, девчонка скоро появилась. Мы побродили по бывшей площадке с сожженной растительностью и черными остатками горки и каруселей.

Елена вздохнула:

– Благ-устроили, называется…

– Надо как-то Антонычу компенсировать его сидр, – повторил я папино предложение.

– А ему твой батя еще ничё не компенсировал? – Она посмотрела на меня немного презрительно, как будто мы олигархи, которые свои темные делишки заливают деньгами, как из шланга.

– Наверное, откупился, – ответил я. – Но это ж не то. Человек – без дома, пропадает. Ему надо по-настоящему помочь.

– Как площадке? – хихикнула Елена.

Ей тоже была не чужда ироническая издевка.

– Ну, более гуманным способом. Что он там про свои планы рассказывал?

– Он производство мечтает открыть…

– Так давай подарим ему аппарат для деланья сидра!

Я так обрадовался родившейся идее, что вскочил на подгоревшую карусель и провертелся на ней кружок. Хоть я не представлял, как выглядит такой аппарат, сколько он стоит и существует ли он в природе.

– Хорошо, – сдержанно согласилась Пескарик, как будто она-то все знала об алкогольных аппаратах. – Пойдем.

И мы пошли вниз по дороге.

Дорога была вся в непрезентабельных заплатах и рытвинах, с многолетними соснами по бокам. Скоро показались дома частного сектора.

Среди них было несколько новеньких, но в основном – косые, старые, с седыми крышами и проплешинами – эти дома напоминали заброшенных стариков.

– А почему дома такие разные? – спросил я у девчонки.

– Это асоциальное неравенство.

Я чуть не споткнулся, когда услышал.

– Какое неравенство? – уточнил я, поправляя кроссовку.

– Асоциальное, – серьезно повторила Пескарик, и ее хвостики даже поникли от сочувствия, – это такое, при котором у одних людей есть всё, а у других ничего.

Я постарался, конечно, не расхохотаться. Нельзя же смеяться над слабым полом. А то он может тебя чем-нибудь тюкнуть в ответ. К тому же при таком объяснении неравенство и впрямь казалось не только «социальным», но и «асоциальным».

Скоро мы уперлись в уродливый серо-бетонный забор, огораживающий участок леса. Облезло-позолоченные ворота в заборе сторожил одинокий охранник. Зачем – было неясно, потому что людей поблизости не было. Да и выглядел охраняемый лес как самый обычный.

Но мы прошли мимо ворот и стали спускаться вдоль забора. Скоро лес начался и с этой стороны бетонной ограды.

Я хотел узнать про ворота и забор, но вместо этого спросил:

– Куда мы идем?

– Заколачивать деньгу, – ответила Елена.

Я опять чуть не споткнулся. Ее манеры начали отдавать веселой гопотцой.

– И каким образом?

– Хорошо, что ты высокий! – Она обвела меня измерительным взглядом. – Тебе сколько лет?

– Двенадцать.

– Ты выглядишь на четырнадцать. Это из-за роста и очков, – продолжила она прежнюю мысль.

– А тебе сколько? – У крутого спуска я попытался подать ей руку, чтобы она не поскользнулась, но она мой джентльменский жест опять проигнорировала и пропрыгала по размокшей от дождя земляной горке, как куница.

– Одиннадцать…

Дорога уходила еще ниже под уклон. Мы спускались в низину. Уже стало видно, что лес скоро закончится. И за ним замаячили дачи с огородами. Тоже, по всей видимости, «асоциальные».

– Так как твое полное имя? – опять начала пытать меня напарница по лесной ходьбе.

– Я же сказал: нет у меня полного имени. Что ты к нему прицепилась? Лучше скажи, что мы будем делать?

– Заколачивать деньгу, – повторила она, – но вначале зайдем за Енотом. – И добавила, как вчера: – Я тогда никак не буду к тебе обращаться.

– Я понял, – кивнул я, хотя в отношении Енота и заколачивания деньги я ничего не понял.

Маленький дачный поселок был точно в воду опущенный. Даже, скорее, не огороды с домиками, а орочье гнездо. Заборы из каких-то железяк и колючей проволоки да заросли крапивы и репейника, словно партизанские отряды, окружали деревянные лачуги, которые когда-то были добротными домиками.

Двигаясь вдоль забора, сооруженного из кроватных спинок и сеток, ржавых пружин и старых матрасов (я такого никогда в жизни не видел), мы услышали угрожающий рычащий лай. Было похоже, что сейчас из-за железячного забора на нас выпрыгнет собака-убийца. Рядом с этим забором мы и остановились.

Я поделился своими опасениями:

– Надеюсь, в этом заборе нет дыры?..

– Ты вчерашний бутер еще не съел? – спросила Елена в ответ вместо того, чтобы мои опасения развеять.

Я помотал головой и полез в рюкзак за своим подсохшим кулинарным шедевром-прикрытием.

– Ты проголодалась?

– Это Еноту, – сказала девчонка и махнула рукой в направлении зазаборных зарослей. – Вам надо подружиться. Ты просунь туда бутер. Енот всегда голодный.

– А он мне руку не отхватит? – Я еще раз оглядел забор из железяк, из-за которого обрушивался на нас страшный лай, никаким боком на енотий не похожий.

Она пожала плечами:

– Посмотрим.

Покрывшись от напряжения красными пятнами и уже представив себя с сиротливой культей, я просунул левую руку (какую меньше жалко) в железный ромб, который когда-то был частью основания кровати – такие кровати обычно держат в старых детских лагерях (и, наверное, в тюрьмах).

С громким рычанием, похожим на бульканье, под прикрытием малины и крапивы, как акула в зеленом океане, ко мне начал приближаться источник звука. Я зажмурился.

И открыл глаза, только когда почувствовал, что кто-то лижет мою руку. Это была рычащая морда зверюги, напоминавшей помесь медведя и кавказской овчарки. Украшенная пастью с чудовищными зубами, она торчала из бурого мехового шара, как нос мясорубки. Пес был весь в грязи и репьях, с колтунами размером с кулак и коричневыми умными глазами, которые блестели, будто два куска шоколадного масла в мешке спутанной шерсти. Я разжал кулак, и косматый аккуратно доел бутерброд с ладони.

– Почему он продолжает рычать? – спросил я у девчонки.