Пескарику с любовью из Тьмы Тараканьей, стр. 5

– Тогда никак меня не зови, – обиделся я на ее принципы.

– Ну и не буду, – обиделась она.

И мы разошлись по своим подъездам.

Я неприкаянно, как папа вчера, бродил по квартире и не мог дождаться ночи. Хуже всего, что у меня не было ни телефона, ни компьютера: ни единого окошка в большой мир и в мою прошлую жизнь. Злость из-за этого так во мне и бурлила. И мне уже хотелось сжечь не только борщевик на площадке, но и саму площадку, и весь поселок. Тогда бы папа смог устроиться дворником и разгребать последствия.

Чтобы отвлечься, я стал читать книжку про космос и нечаянно заснул. И мне снилось, что я космонавт на горящем корабле и что я пожертвовал собой во имя светлого научного будущего. Я с ужасом открыл глаза и скорее бросился к телефону, чтобы посмотреть время. Было как раз десять минут первого. Папа сопел на своей китайской лежанке. Я прокрался в коридор и тихонько выскочил в подъезд.

Небо в Тьме Тараканьей было не как в большом городе, а огромное и криво-косо (словно мама поорудовала) прошито стежками звезд. На ночной улице пахло отцветающей сиренью. И мне показалось, что еще – бензином. Я повертел головой, но девчонки не обнаружил. Наверное, не смогла прийти. Мог бы и сам додуматься, что такую малявку никто так поздно не отпустит. Она и ростом-то была мне всего по грудь, куда ей бродить по ночам! Но я от джентльменства своего не отказался и решил все равно побороть сорняки. Я достал из рюкзака фонарик и полез в траву. Но, немного не дойдя до борщевика, споткнулся и полетел носом в землю. Я покрутился, лежа на животе, как боец спецназа, и наконец нащупал выпавший фонарик. Оказалось, что я споткнулся о наши же бутылки. Хотя мне почему-то казалось, что я оставлял их дальше. Но темнота, как известно, искажает пространство.

Я разозлился на темноту и стал быстро поливать бензином борщевик. Полил от души его и всё вокруг, но еще осталась целая бутылка. И я подумал, что нелишним будет подсечно-огневым методом освободить всю площадку, раз уж девчонке так хотелось ее благоустроить. Поэтому вторую бутылку я расплескал вокруг сломанной горки и ржавых каруселей.

– Эй! – услышал я со стороны дороги. – Чё ты там шэришься?

Я увидел над высокой травой двух плывущих в океане ночи пескариков. И очень обрадовался.

– Я всё подготовил, – похвастался я. – Думал, что ты спишь.

– Я вообще-то вовремя спустилась, это тебя не было. Пришлось метнуться за спичками, – огрызнулась моя напарница по подсечно-огневому земледелию и достала коробок с шершавыми коричневыми боками.

– Дай-ка мне, – сказал я, – загоришься еще!

– Я тоже хочу! – зарычала Пескарик и сжала коробок со спичками.

Я попытался выколупать спички из ее кулачка, но она вцепилась как следует.

– Ладно, давай вместе, – уступил я, раз она не оценила моего джентльменства.

Я выдал ей три спички и себе взял столько же. Мы одновременно чиркнули о коробок и бросили горящие спички в траву. Я – в направлении борщевика, а Пескарик – куда-то в направлении горки. И тут в этих двух направлениях взметнулось пламя.

– Ого! – сказала Пескарик.

Я подумал: «Романтика», и жизнь в санаторском поселке, которая представлялась мне смертельно скучной, заиграла новыми красками.

Пламя молниеносно расползлось повсюду – словно мы туда слили ракетное топливо, а не две бутылки бензина.

Тут из-под горки послышалось:

– У-у-у!

И оттуда со звериным воплем выскочило чудище и начало метаться и скакать в языках пламени. А потом поперло из огня прямо на нас.

Я схватил валявшуюся на дороге палку и, как рыцарь, заслонил Пескарика своим телом. Когда чудище приблизилось, я зажмурился от страха и начал его метелить.

– Убивают! – вдруг человеческим голосом завопило чудище.

Тут я распахнул глаза, продолжая со всей силы бить палкой по неприятелю, и увидел оседающую на землю фигуру в плаще и в широкой шляпе с розовой лентой.

– Антоныч… – пролепетала моя «подзащитная», прекратив визжать, и стала отбирать у меня палку, чтобы я успокоился, потому что руки мои рефлекторно еще продолжали совершать избивательные движения.

Тут я вспомнил мамину шляпу и узнал хозяина косматой головы, который так перепугался, что на лице у него будто бы не осталось ничего, кроме моргающих глаз, напоминавших два голубоватых прожектора. Но под сияющими глазами проявился рот и испуганно заверещал:

– Террористы! Спасите!

Я опустил свой импровизированный меч, а Пескарик локтем начала толкать меня в бок. Я повернулся и увидел, что в нашей двухэтажке под задорный треск площадного пожара в окнах стал загораться свет и оттуда уже высунулось несколько голов, включая мамину и папину.

– Опять?! – проголосила мама в распахнутое окно, и их с папой головы спрятались обратно.

– Капец, – обозначила крах нашего предприятия моя напарница.

Тут Антоныч вернул свое грязное тело в вертикальное положение и начал бегать по периметру площадки.

– Пожгли, ироды! – скулил он. – Пожгли моего родненького!

На улицу повыскакивали соседи в халатах. Мои родители, Нора Фомишна, Пётр-Гора Михалыч, новая бабулька (к ней под мышку забилась Елена) и еще какие-то люди. Я плохо их распознавал, потому что сердце у меня ушло в пятки. Я подумал, что мы сожгли человека, и уже представлял, как всю оставшуюся жизнь кукую в тюрьме. Судя по слезной гусенице, ползущей по Елениной щеке, она представила то же самое.

– Кого пожгли? – бросилась за Антонычем моя мама и, остановив его, стала трясти за грудки, чтобы он прекратил нечленораздельно вопить.

– Мой сидр! – простонал Антоныч.

На нем горестно качнулась мамина шляпа с опаленными краями и подкопченным бантом.

– Надо тушить! – махнул рукой Пётр Михалыч, как полководец перед атакой, и побежал в дом, хотя пламя уже спало и от него остались только толстые огненные червяки на земле.

Люди (и мама, и папа) тоже побежали за водой.

– Там много было? – шмыгнула носом моя напарница по сжиганию сидра.

Мы-то никуда не побежали.

– Две пятилитровые бутылки! – горестно ответил Антоныч, – такие… с надписью «Родничок». Это же не для себя – понимаете? – это же на продажу! Моя собственная технология. Я бы его продал и настоящий аппарат бы себе купил. И производство бы открыл.

– Что же вы его здесь хранили? – вздохнул я.

– А где мне еще его хранить? Где живу, там и храню, – вздохнул Антоныч.

Тут я понял, что Антоныч спал под горкой, когда мы его чуть не зажарили. И еще я догадался, почему все так сильно полыхнуло.

Я подошел к Пескарику и спросил:

– А ты, случайно, когда пришла в первый раз, наш бензин не разливала?

– Разливала, – сказала она.

– Две бутылки? – уточнил я.

Она кивнула.

– И я две, – начал я стучать себе кулаком по лбу. – Кто-то из нас, видимо, разлил еще и яблочный спирт.

Тут наши соседи выбежали с ведрами, кастрюлями и одеялами и начали тушить остатки огневых червяков.

– Понаедут, поджигатели!.. – ворчала Нора Фомишна, побивая одеялом очередного червяка.

– Поджечь умеют, а потушить не умеют! – ворчал Пётр-Гора Михалыч, таща стиральное корыто с водой и от усердия расплескивая воду.

– Мы вам сидр возместим, – успокаивал папа Антоныча, – вы только заявление не подавайте…

– Вырастили террориста! – кричала на меня мама, махая снятой с Антоныча шляпой над остатками пламени, хотя это только раздувало огонь, а не тушило.

– Ничего! Благоустроим! – приговаривала Еленина бабушка, осматривая площадку.

Рэкет над рекой

Атмосфера у нас стояла – как в криминальной семье, в которой только что прикончили главного мафиози. Мама лежала в затемненной комнате в черном бархатном халате с золотыми кистями, словно в трауре. Папа то и дело посматривал в окно из-за шторы. Ему не хватало только классического костюма и пистолета-пулемета Томпсона, чтобы выглядеть как последний защитник клана.