Музыкальные страдания, стр. 6

Порядок бывает следующий: после того, как каждый гость имел время выпить достаточное количество чая и уже два раза разносили пунш и мороженое, слуги вносят карточные столы для старейшей, солидной части общества, предпочитающей музыке игру в карты, которая действительно не производит такого ненужного шума, причем позванивают только кое-какие деньги. По этому знаку молодая часть общества приступает к девицам Редерлейн; поднимается шум, в котором можно разобрать слова: «Не лишайте нас счастья насладиться вашим божественным талантом», «Спой что-нибудь, моя милая», «Невозможно – катар, последний бал», «Я не занималась», «О, пожалуйста, мы умоляем!» и так далее.

Тем времени Готлиб открывает фортепьяно и ставит на пюпитр хорошо известные ноты. Мамаша кричит из-за карточного стола: «Chantez donc, mes enfants» [32], здесь начинается моя роль; я сажусь за фортепьяно и девицы Редерлейн с триумфом идут к инструменту. Возникает новое разногласие: ни одна не хочет начать. «Ты знаешь, дорогая Нанетта, какая я страшная трусиха» – «А я разве меньше, дорогая Мари?» – «Я так дурно пою». – «Ах, милая, ты только начни». И так далее. Мой совет (подаваемый всякий раз!), что они могли бы начать с дуэта, возбуждает громкие аплодисменты, затем перелистывают ноты, находят наконец тщательно заложенный лист и начинают: «Dolce dell’anima» [33] и так далее.

У девиц Редерлейн действительно немалый талант. Я здесь уже пять лет и четвертое полугодие состою учителем в доме Редерлейна; за это короткое время фрейлейн Нанетта дошла до того, что мелодию, которую она только десять раз слышала в театре и потом еще по крайней мере десять раз испробовала на фортепьяно, может спеть так, что сразу можно узнать, что это такое. Фрейлейн Мари схватывает мелодию уже с восьмого раза, и, если она нередко поет на четверть тона ниже фортепьяно, то это легко можно перенести при таком миленьком личике и таких розовых губках. После дуэта начинается общий хвалебный хор. Затем следуют ариетты и дуэты, а я барабаню тысячи раз уже слышанный аккомпанемент.

Во время пения финансовая советница Эберштейн дает понять посредством покашливания и легкого подпевания: «Я тоже пою». Фрейлейн Нанетта говорит: «Дорогая советница, теперь мы хотим слышать также и твой божественный голос». Снова поднимается шум: у нее катар, она не может ничего спеть наизусть. Готлиб притаскивает две армии нот, начинается перелистывание. Сначала она хочет петь «Мщение ада» и так далее, потом «Геба, смотри» и так далее, затем «Ах, я любила». Я робко начинаю «Фиалку луговую» [34] и так далее. Но она стоит за возвышенный genre, она хочет показать себя и настаивает на своем. О, кричи себе, визжи, мяукай, квакай, стенай, охай, делай тремоло, трели – я взял фортиссимо [35] и заглушаю все, как органом. О, сатана, сатана, который из твоих адских духов вселился в эту глотку, терзая, вытягивая и раздирая всякий звук? Четыре струны уже лопнули, один из молотков изувечен. В ушах у меня звон, голова трещит, нервы дрожат. Или все нечистые звуки пронзительной трубы шарлатана собрались в этом маленьком горле? Меня измучило это, я выпиваю стакан бургундского. Раздаются оглушительные аплодисменты, и кто-то замечает, что финансовая советница и Моцарт бросили меня в жар. Я улыбаюсь с закрытыми глазами и крайне глупо, как я сам замечаю.

Теперь зашевелились все таланты, скрывавшиеся до сих пор в тени, и дико скачут друг через друга. Решено заняться музыкальными эксцессами: желают устраивать ансамбли, финалы и хоры. Каноник Кратцер, как известно, поет божественным басом, по замечанию господина с прической а la Titus [36], сам владелец которой скромно признается, что у него только второй тенор, хотя он и член многих хоровых обществ. Быстро организуется все для первого хора из «Тита» [37]. Шло просто великолепно! Каноник, стоя прямо около меня, гремел над моей головой таким басом, точно пел с аккомпанементом труб и литавр в соборе. Он прекрасно брал все ноты, только второпях все немного затягивал темп. Но, по крайней мере, он твердо держался того, что через весь хор отставал всего на полтакта. Остальные высказывали положительную склонность к античной греческой музыке, в которой, как известно, еще не было гармонии и все исполнялось в унисон: все они пели верхний голос с небольшими вариантами повышений и понижений приблизительно на четверть тона. Это несколько шумное исполнение вызвало во всех трагическое настроение и как бы некоторый ужас, проникший даже в сферу карточных столов, которые не могли уже теперь, как раньше, мелодраматически присоединиться к музыке, вступая отрывочными декламационными фразами, например, в таком роде: «Я любила…» – «Сорок восемь!» – «…Беззаботно». – «Пас!» – «Я не знала…» – «Вист!» – «…Мук любви». – «Черви!» – и так далее. Выходило очень недурно (подливаю себе вина). Это был высший пункт сегодняшней музыкальной выставки. «Ну теперь все!» – подумал я, закрыл ноты и встал. Тогда приступил ко мне мой античный тенор и проговорил: «Милейший господин капельмейстер, вы, вероятно, божественно фантазируете; пофантазируйте нам что-нибудь, ну хоть немного, прошу вас!» Я очень сухо возражаю, что у меня нет сегодня никакой фантазии; в то время как мы разговаривали таким образом, некий черт в образе франта в двух жилетах отыскал в соседней комнате баховские вариации; он полагает, что это так себе вариацийки вроде «Nel cor mi non piu sento» [38] или «Ah, vous dirai je, maman» [39] и так далее, и желает, чтобы я их играл. Я отказываюсь, но все на меня нападают. «Ну, слушайте же и попадайте от скуки!» – подумал я и принялся за работу.

После третьего номера удалились многие дамы в сопровождении причесок а la Titus. Девицы Редерлейн из уважения к учителю не без мучений продержались до двенадцатого номера. Номер пятнадцатый обратил в бегство человека в двух жилетах. Барон по необычайной вежливости оставался до 30-го номера и все время пил пунш, который Готлиб поставил для меня на фортепьяно. Я благополучно докончил, но этот тридцатый номер, где тема, неудержимо увлек меня. Листы in quarto [40] внезапно выросли в гигантские in folio [41], где стояли тысячи имитаций и дополнений той же темы, которые я должен был сыграть. Ноты сделались живыми и вспыхивали и прыгали вокруг меня, электрические искры сыпались с концов пальцев на клавиши, дух, из которого они исходили, окрылял мысли, вся зала наполнилась сильным благоуханием, от которого все более и более тускнели свечи, иногда выглядывал откуда-то нос или чьи-то глаза, но сейчас же опять исчезали. Так случилось, что я остался один со своим Себастьяном Бахом, причем мне прислуживал Готлиб в виде какого-то домашнего духа [42].

Я пью! Можно ли так мучить музыкой честных музыкантов, как мучили меня сегодня и часто еще будут мучить? Право, никаким искусством не злоупотребляют таким проклятым образом, как дивной, священной музыкой, нежное существо которой так легко осквернить. Если у вас истинный талант и понимание искусства, учитесь музыке, изучайте достойное в искусстве и выказывайте ваш талант посвященным, и притом в должной мере. Если вы хотите переливать из пустого в порожнее без таланта, то делайте это для себя и со своими, а не мучайте капельмейстера Крейслера и других. Теперь я мог бы идти домой и кончать свою новую сонату для фортепьяно; но еще нет одиннадцати часов, и на дворе прекрасная летняя ночь. Бьюсь об заклад, что около меня у обер-егермейстера сидят у открытого окна девушки и резкими, визгливыми, пронзительными голосами выкрикивают двадцать раз сряду на всю улицу: «Когда твой взор сияет» [43] – и все только одну первую строфу. Поперек всего этого кто-то терзает несчастную флейту, отличаясь при этом такими же легкими, как были у племянника Рамо [44]; а сосед валторнист делает акустические пробы посредством длинных-длинных нот. Многочисленные окрестные собаки начинают беспокоиться, а кот моего хозяина, возбужденный этим приятным дуэтом (само собой разумеется, что моя музыкально-поэтическая лаборатория находится под чердаком), делает близ моего окна нежные признания соседской кошке, в которую он влюблен с марта месяца, жалобно взбираясь по хроматической гамме. После одиннадцати часов становится спокойнее; но я все еще сижу, так как у меня имеется еще белая бумага и бургундское, которым я до некоторой степени наслаждаюсь.