Музыкальные страдания, стр. 5

– Все это, милостивый государь, написал я, когда пришел из страны грез. Но я отдал священное непосвященным, и ледяная рука схватилась за это пылающее сердце! Оно не разбилось; но я осужден бродить между непосвященными, как одинокий дух, – без образа, чтобы никто не знал меня до тех пор, пока солнечный цветок не вознесет меня снова к предвечному. А! Теперь мы споем сцену из «Армиды».

Он спел заключительную сцену из «Армиды» с выражением, проникшим мне прямо в душу. Здесь он тоже заметно отклонился от оригинала, но его измененная музыка походила на Глюкову сцену, будучи равна ей по высокому величию. Все, что может выразить сильнейшими чертами ненависть, любовь, отчаяние и ярость, он могущественно заключал в звуки. Голос его звучал как у юноши, из глубокого и глухого он превратился в сильный и проникновенный. Все фибры мои дрожали, я был вне себя. Когда он кончил, я бросился в его объятия и воскликнул прерывающимся голосом:

– Что это такое? Да кто же вы?

Он встал и смерил меня строгим, проницательным взглядом; но когда я хотел задать еще какой-то вопрос, он ушел в дверь со свечкой, оставив меня в темноте. Это длилось около четверти часа, я уже не надеялся его больше увидеть и пробовал открыть дверь, ориентируясь на положение фортепьяно, как вдруг он вошел со свечкой в руках в расшитом парадном костюме, богатом жилете и со шпагой на боку.

Я остановился как вкопанный, он торжественно подошел ко мне, мягко взял меня за руку и сказал со странной улыбкой: «Я кавалер Глюк!»

1809

Крейслериана [23]. Часть первая

Предисловие в переводе Марии Андреевны Бекетовой

«Где он?» – «Никто не знает». – «Кто были его родители?» – «Неизвестно!» – «Чей он ученик?» – «Хорошего учителя, потому что играет он превосходно, а так как у него есть ум и образование, то его можно терпеть и даже поручать ему музыкальное обучение». «И он действительно и несомненно был капельмейстером», – прибавляют дипломатические особы, которым он однажды в хорошем расположении духа представил документ, засвидетельствованный дирекцией …аго придворного театра, судя по которому он, капельмейстер Иоганн Крейслер, только оттого оставил свою должность, что решительно отказался писать музыку на текст придворного поэта; а также много раз покушался презрительно отзываться о первом теноре и в очень запутанных и даже непонятных речах ставить выше примадонны одну молодую девушку, которую он учил петь [24]; а впрочем, он мог бы сохранить титул придворного княжеского капельмейстера и даже вернуться на место, если бы отказался от некоторых странных и смешных суждений вроде того, что итальянская музыка исчезла, и добровольно признал бы достоинства придворного поэта, которого все считали вторым Метастазио [25].

Друзья утверждали, что при организации его природа испробовала новый рецепт, который не удался, так как к его донельзя чувствительным нервам и пламенной фантазии, доходящей до разрушительного пыла, примешано было слишком мало флегмы, и этим нарушалось равновесие, необходимое художнику, чтобы жить в мире и создавать для него произведения, в которых он нуждается в высшем смысле.

Как бы то ни было, Иоганн носился то туда, то сюда, как по бурному морю, увлекаемый своими видениями и грезами, и, по-видимому, напрасно искал пристани, где нашел бы он наконец покой и веселость, без которых художник никогда не может творить. Друзья никак не могли добиться, чтобы он что-нибудь написал или не уничтожил того, что написано. Иногда он сочинял ночью в самом возбужденном состоянии; он будил друга, жившего рядом с ним, чтобы в порыве высшего вдохновения сыграть ему то, что он написал с невероятной быстротой, проливал радостные слезы над удачным произведением, считал себя счастливейшим человеком, но на другой день его дивное произведение бросалось в огонь.

Пение действовало на него почти губительным образом, так как его фантазия чересчур возбуждалась и дух уносился в такую сферу, куда никто не мог безопасно за ним следовать; при этом он очень любил по целым часам обрабатывать на фортепьяно самые странные темы с замысловатейшими контрапунктическими ходами и труднейшими пассажами. Если ему это удавалось, он несколько дней сряду был в хорошем расположении духа и особая шаловливая ирония украшала тогда его разговор, на радость маленькому, интимному кругу его друзей.

Но однажды, неизвестно как и почему, он исчез. Многие уверяли, что замечали в нем следы умопомешательства, и действительно видели, как он, весело напевая, скакал к воротам в двух нахлобученных одна на другую шляпах и с двумя нотными линейками [26], засунутыми за красный кушак в виде кинжалов, хотя его ближайшие друзья не замечали ничего особенного, так как сильные порывы, вызванные каким-нибудь горем, были свойственны ему и раньше. Когда все розыски оказались напрасными и друзья стали совещаться о небольшом собрании его музыкальных пьес и других сочинений, явилась фрейлина фон Б. [27] и объяснила, почему ей одной следовало хранить это собрание для ее дорогого учителя и друга, которого она ни в каком случае не считала пропавшим. Друзья с радостной готовностью отдали ей все, что нашли, и, когда на белых полях многих нотных листов оказались заметки по большей части юмористического содержания, быстро набросанные карандашом в удобные моменты, верная ученица несчастного Иоганна позволила верному другу сделать из этого выписки и поделиться ими как скромными плодами минутного настроения.

1814–1815

1. Музыкальные страдания [28] капельмейстера Иоганна Крейслера

Рассказ в переводе Петра Осиповича Морозова

Все ушли. Я заметил это по шепоту, шарканью, кашлю и ворчанию во всевозможных тонах; это был настоящий пчелиный рой, вылетающий из улья. Готлиб вставил мне новые свечи и поставил на фортепьяно бутылку бургундского. Но играть я больше не буду; я совсем ослабел. В этом виноват мой чудесный старый друг [29], стоящий здесь, на пюпитре; он снова носил меня по воздуху, как на плаще Мефистофеля, и занес так высоко, что я не видел и не замечал под собой людишек, несмотря на то что они производили довольно-таки изрядный шум.

Подлый, даром потраченный вечер! Но теперь-то мне хорошо и легко. Разве не достал я во время игры карандаш и не отметил правой рукой на 65-й странице цифрами по новой системе пару хороших отступлений, в то время как левая рука работала в потоке звуков? Продолжаю писать сзади листа на пустой странице. Оставляю цифры и звуки и, как выздоравливающий больной, неустанно повествующий о том, что он испытал, с истинным наслаждением записываю все адские муки нынешнего чая. Но не для себя одного я это делаю, а для всех, кто когда-нибудь, наслаждаясь и поучаясь по моему экземпляру вариаций Иоганна Себастьяна Баха, появившемуся у Негели [30] в Цюрихе, найдет в конце тридцатой вариации мои цифры и, руководствуясь большим латинским Verte [31] (я напишу его, когда доведу до конца свою жалобу), перевернет страницу и начнет читать. Они сейчас же отыщут настоящую связь событий, ибо знают, что у тайного советника Редерлейна приятнейший дом; у него две дочери, про которых все изящное общество утверждает, что они танцуют, как богини, говорят по-французски, как ангелы, и играют, поют и рисуют, как музы. Тайный советник Редерлейн богатый человек; за его обедом четыре раза в год подаются прекраснейшие вина и самые тонкие кушанья, все устроено изящнейшим образом, и тот, кто не веселится на его чайных вечерах, не имеет ни хорошего тона, ни ума, а уж в особенности никакого понимания в искусстве. На это тоже обращено внимание. Вместе с чаем, пуншем, вином, мороженым и так далее преподносится также и музыка, которую в высшем свете воспринимают с такой же приятностью, как и остальное.