Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 51

Учебное крыло было в стороне от отделений, по дороге туда мне не встретился ни один человек в халате, только уборщица с тележкой, которая подвинулась к стене, давая пройти.

Аудитория оказалась за стеклом. Целая стена коридора была стеклянной, от пола до потолка, и через неё было видно всё, что происходило внутри, длинный стол с четырьмя стульями и доска у стены, а за спинами сидящих окно. За столом сидели трое. Дронов сидел не с ними. Его стул стоял сбоку, у торца стола, отдельно, и перед ним лежала стопка листов.

У меня была минута, я остановился в коридоре посмотреть, смотреть на людей до того, как они начнут с тобой разговаривать, полезно. Трое за столом были мне незнакомы. Тот, что сидел в центре, лет шестидесяти, с седой щёткой волос и в очках, листал бумаги и что-то в них подчёркивал, у него на руке был браслет серии «Платина», такой стоил как половина моего эфирографа. Левый был моложе, лет сорока пяти, сухой, с прямой спиной и с руками хирурга, он их держал на столе перед собой ладонями вниз, как держат на операции, когда ждут инструмент. Правый был самый старший, лет под семьдесят, грузный. Перед ним на столе лежал учебник. Обложку я узнал с расстояния в пять метров через стекло, по этому учебнику я учился в прошлой жизни и в этой держал его в руках на кафедре, когда доказывал Денисову, что четыреста двенадцатая страница устарела.

Дронов сидел прямо, не касаясь спинки стула, и смотрел перед собой, на пустой стул с моей стороны стола. Он ничего не листал. У него было то же лицо, что в первый раз в кабинете, до гидры и конверта, ровное, готовое к двум часам скучной работы, которую он собирался сделать хорошо.

Дверь была открыта, я вошёл.

— Покровский, — сказал Дронов, не вставая. — Садитесь.

— Здравствуйте, — я кивнул всем четверым и сел.

Стул был жёсткий, стол широкий, до противоположного края я бы не дотянулся рукой. Человек в центре представился, назвав фамилию и категорию, но фамилии я не запомнил, в этот момент я вынимал телефон из кармана.

Я положил его на стол, перед собой, экраном вверх, и сказал, обращаясь к центру стола, что звук выключен и телефон будет лежать здесь, на виду, чтобы ни у кого не было вопросов. Центральный посмотрел на телефон, на Дронова. Дронов посмотрел на телефон и ничего не сказал.

— Аттестация на высшую категорию, экстерном, — центральный ровно положил бумаги. — Порядок вам известен. Пять билетов, вопросы комиссии, по завершении совещание пройдет без вас. Первый билет задаёт экзаменатор.

Дронов взял верхний лист из своей стопки и, не глядя в него, назвал тему. Первый билет был про дифференциальную диагностику нестабильности Ядра при сохранной энергии, это был билет, не из лёгких, тот, что можно завалить, если начать не с того конца.

Я начал с определения, и пошёл по порядку, чем нестабильность при сохранной энергии отличается от нестабильности при падающей, какие причины надо исключить первыми. Про браслет я сказал отдельно, что он даёт и чего он не даёт, закончил тем, на каком шаге нужен эфирограф, а на каком можно обойтись руками.

Говорил я минут восемь. Дронов слушал, глядя мне в лицо, и ни разу ничего не записал. Центральный записывал. Левый держал руки на столе. Правый, с учебником, дождался, пока я договорю, открыл учебник на закладке и задал вопрос про порядок исключения причин, почему я поставил токсическую на второе место, если авторы рекомендуют на первое.

— Потому что токсическую видно по крови за десять минут, а травматическую надо полчаса искать руками, — ответил я. — Если начать с токсической и она подтвердится, полчаса сэкономлены. Если начать с травматической и не найти, токсическую всё равно придётся исключать, и в любом случае вы потратите десять минут. Логика у авторов верная, а порядок у них из времён, когда анализа крови на эфирные метаболиты ещё не было.

Правый посмотрел на страницу и на Дронова, и я понял, что этот учебник он знает лучше меня и порядок в нём, скорее всего, писал он сам. Дронов не шевельнулся.

— Принято, — сказал центральный и поставил в своём листе какую-то отметку. — Следующий билет.

Дронов взял из стопки лист, и в этот момент телефон передо мной завибрировал. На экране, повёрнутом ко мне, стояло имя. Денисов.

Я посмотрел на экран и не взял. Телефон дрожал секунд десять, потом затих. Дронов смотрел на телефон, потом поднял глаза на меня и ничего не сказал, по его лицу было невозможно понять, видел он имя или нет.

Матвей сорвался с крыльца раньше, чем Денисов успел обернуться. Пробежав двор наискосок к забору со стороны дороги, он в два шага взлетел на железную бочку под водостоком и выглянул поверх досок. Денисов видел его спину, штормовку, натянувшуюся на плечах, и то, как он замер.

— Квадрики, — выдавил Матвей, не оборачиваясь, и голос у него сел. — С прицепов скатили. Гады. Четыре штуки. Джипы у жерди стоят, а эти уже вон, по обочине.

Он спрыгнул с бочки, лицо у него было красное и злое.

— Ща я им устрою, — Матвей уже шёл к пикапу, на ходу доставая ключи. — Кирилл Андреевич, к холму. К холму, я сказал, и там стойте. Охраняйте нашего великана.

Пикап завёлся со второго раза и, вылетев за ворота задним ходом, развернулся на дороге, задев кузовом куст. Он ушёл в сторону деревни, его мотор на какое то время перекрыл рёв квадроциклов, а потом рёв вернулся, ближе.

Денисов побежал той же дорогой, которой ходил на замеры, через калитку, вниз к ручью, по камням, где Матвей показывал ему, куда ступать. На камнях он поскользнулся, влетел одной ногой в воду по щиколотку и дальше бежал с полным ботинком, не чувствуя холода.

За ручьём дорога шла вверх, через ельник, по тропе, которую он выучил наизусть. Он бежал по ней, задевая плечами ветки, и считал про себя не шаги, а минуты. Шагом сюда было полчаса, окольными путями. Бегом и напрямик он не пробовал.

Рёв шёл где-то справа, за ельником, со стороны дороги, и то приближался, то отставал. Денисов не разбирался в квадроциклах, но по звуку понимал, что их несколько и идут они гуськом. Человек, сидящий на таком, ничего вокруг не слышит, кроме собственного мотора. Думать о чём-то на бегу было легче, чем считать минуты, и хуже всего было думать о людях, оглохших от собственного мотора.

Ельник кончился, тропа вышла на покос, Денисов остановился, чтобы вдохнуть, и в этот момент увидел холм.

Он видел его каждое утро с одного и того же места, и знал каждый его склон. Длинный холм лежал за покосом, покрытый кипреем, с ельником за спиной и с ручьём справа, по утрам над ним стоял пар от тёплого мха. Пар был и сейчас, в десять. Но склон со стороны ельника, тот, что был ближе к Денисову и к рёву, был не такой, как вчера.

Он был выше.

Денисов сделал несколько шагов через покос и снова остановился, когда понял, что видит. Склон отходил от земли. Дёрн на нём шёл пластами, трава ложилась, и из-под неё выступало то твёрдое под сеном, по чему Михаил Алексеевич в первый день стучал костяшками.

Рука. Локоть был уже на весу, сантиметров на тридцать над покосом, и поднимался, вместе с ним поднимался весь склон, так медленно, что глазом движение не ловилось, а только сравнением, где был локоть минуту назад и где он теперь.

Широкая и круглая голова холма, поросшая той же травой, чуть повернулась в сторону ельника, откуда шёл рёв, насколько позволяла.

Денисов стоял посреди покоса с термометрами в кармане и понимал, что сейчас на его глазах происходит именно то, о чём его предупреждали, остановить это он не может. Михаил Алексеевич сказал, к нему никого, косить и копать нельзя, а шуметь тем более. Три дня они не шумели. Четыре квадроцикла шумели сейчас за ельником так, что было слышно в деревне.

Посреди покоса телефон не ловил, он это проверял ещё в первый день. Он развернулся и побежал к ручью, к той ёлке на берегу, у которой ловила связь. До ёлки было шагов сто. Денисов пробежал, встал под ветками, поднял телефон и увидел одну палочку, которая то появлялась, то гасла.