Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 52

Он набрал Михаила Алексеевича, насчитал пять длинных гудков, потом пошли короткие. Сброс.

Он набрал ещё раз, прижав телефон к уху так, что стало больно, и смотрел через плечо на холм, на локоть, поднявшийся ещё выше, так, что под ним теперь лежала тень. Длинные гудки. Сброс.

Он набрал третий раз.

Телефон завибрировал второй раз. Два звонка подряд, без паузы, от Денисова, знавшего, что у меня экзамен, и вчера сказавшего «понял» на слова «звони при любом движении». Денисов не звонил бы три раза подряд из-за температуры мха.

Я дождался, пока Дронов положит второй лист на стол, и поднял руку, когда хотят вставить слово.

— Прошу прощения, — начал я, обращаясь к центру стола. — Мне нужно выйти. В туалет. Я рассчитывал успеть до начала и не успел, а теперь терпеть уже не могу. Я отпрашиваюсь между билетами, а не во время ответа, чтобы ни у кого не было мысли, что я иду за подсказкой. Мы взрослые люди и понимаем, что сдавать надо с ясной головой, а не с полным мочевым пузырём. Пять минут.

Центральный посмотрел на меня поверх очков, потом на Дронова. Левый в лице не изменился. Правый, с учебником, хмыкнул в кулак, и я решил считать это разрешением. Дронов коротко кивнул.

— Пять минут, — повторил он.

Туалет был в конце коридора, за поворотом, я дошёл до него быстрым шагом, закрылся на защёлку в кабинке и набрал Денисова. Он взял до первого гудка.

— Михаил Алексеевич, — голос был сбивчивый, он говорил вполголоса, почти шёпотом. — Простите. Я три раза звонил. Но тут такое.

— Говори по порядку, — я прислонился спиной к стенке кабинки. — Быстро и по порядку, как про замеры.

Он сказал по порядку. Джипы с прицепами у жерди, с прицепов скатили квадроциклы, Матвей уехал на пикапе к дороге и велел ему идти к холму. Он побежал к холму. Квадроциклы идут за ельником, вдоль, их слышно, но не видно. Он у ручья, у ёлки, потому что на покосе связи нет. Он видит холм.

— Он поднимается, — выдохнул Денисов. — Локоть. Со стороны ельника. Он уже на весу, под ним тень. Медленно, очень медленно, но он поднимается, Михаил Алексеевич, я смотрел минуту, и он поднялся ещё. И голова повернулась. В сторону, где эти.

Я закрыл глаза, так лучше видно то, чего не видишь. Я видел холм за ельником и покос перед ним, четыре тонны, лежавшие три месяца без движения, с гаснущим Ядром, которому мы дали три дня покоя и одну надежду на анализы. Вдоль ельника шли четыре мотора, и голова повернулась на звук.

— Это шум, — произнёс я. — Он поднимается на шум. Он лежал, потому что ему нечего было делать, а теперь в его лесу орут четыре мотора, и он идёт смотреть. Он защищает лес, Кирилл. Так это выглядит с его стороны.

— Ему же нельзя вставать, — сказал Денисов.

— Ему нельзя, — согласился я. — Ядро гаснущее. Всё, что у него осталось, он потратит на подъём, ему не хватит, а когда не хватит, он потянет из леса так, как тянул три месяца, только сильнее, потому что подъём стоит дороже лежания. Если он встанет и пойдёт, через неделю в этом ельнике не останется ни одной живой белки, а через месяц ляжет он сам. Его надо уложить. Сейчас, пока он медленно поднимается.

— Чем? — спросил Денисов.

— Что у тебя в укладке? Перечисли. По памяти, быстро.

Укладку он собирал сам, а всё, что Денисов собирал сам, он помнил наизусть, и перечислил без запинки.

— Дежурная, на выезд, стандартная. Седативное для крупных, две упаковки. Физраствор, глюкоза. Шприцы, катетеры. Жане на сто пятьдесят есть. Иглы разные, длинная тоже, — он выдохнул. — Стабилизатора нет. Вы же его весь.

— Я его весь, — я открыл глаза. — Но стабилизатор нам и не нужен, у нас другая задача. Стабилизатор медведя тогда усыпил отдачей, он спал после него как убитый. Мы сделаем то же самое без стабилизатора. Седативное, обе упаковки, всё, что есть, максимальная доза на четыре тонны, считай сам, ты считаешь лучше меня. Глюкозу туда же, всю, чтобы Ядру было чем платить за сон, а не тянуть из леса. Физраствором добиваешь до объёма Жане, до ста пятидесяти. Иглу длинную. Колоть в Ядро.

— В грудь? — спросил он.

— В грудь. Ядро в груди, ты видел, где, я показывал. Пока он поднимается на локте, грудь открыта снизу, туда можно подойти. Колоть под грудную ветвь костяка, там, где тепло, ты почувствуешь рукой. Ввёл всё и отошёл. Не стой рядом, когда он начнёт ложиться.

— Укладка в доме, — пробормотал Денисов, и голос у него сел. — Я её не взял. Я на замер шёл. Она в комнате.

Я посчитал вслух, так быстрее. От ручья до дома бегом минут десять. Собрать смесь минуты три, если руки не трясутся, и пять, если трясутся. Обратно десять. Двадцать пять минут. Зверь, который поднимает локоть на тридцать сантиметров за минуту наблюдения, за двадцать пять минут не встанет. Он сядет.

— Двадцать пять минут, — подытожил я. — Он за это время не встанет, он слишком медленный. Беги. Смешаешь, прибежишь, уколешь. Позвонишь, когда уколешь. Беги, Кирилл.

— Бегу, — связь оборвалась.

Я вышел из кабинки, вымыл руки, это было надо в любом случае, посмотрел на себя в зеркало над раковиной и увидел человека, у которого всё в порядке. Лицо у него было спокойное, и это было хорошо. Я вышел в коридор, дошёл до стеклянной стены и вошёл в аудиторию. Все за столом смотрели на меня, я сел и положил телефон обратно на стол, экраном вверх.

— Третий билет, — сказал Дронов. — Многоствольные сети.

Я начал с определения.

Про многоствольные сети я говорил столько раз за последние две недели, что мог бы говорить и во сне, и поначалу так и говорил, на автомате, слушая себя со стороны и проверяя, не сбился ли, определение, классификация по числу стволов, стандартная тактика при осколке. Дронов слушал, не шевелясь, я знал, что он ждёт, и знал чего. Перебивать он меня не стал, но и конца дожидаться тоже. Он дождался того места, где я сам произнёс слова «метод разрыва сети на автономные контуры», и поднял руку.

— Границы применимости метода, — уточнил он. — По числу стволов и по физике процесса. И почему при трёхствольной сети рекомендация учебника, страница четыреста двенадцатая, неприменима. Кратко.

Правый, с учебником, открыл его на закладке, и я увидел, что закладка лежала ровно на этой странице, и понял, что закладку он положил не сейчас.

Я ответил.

— На двуствольной сети разрывать нечего, — сказал я, — а на трёхствольной и четырёхствольной метод работает, потому что при пережатии всех стволов выше развилки давление в контурах успевает выровняться, пока Ядро ещё держит ритм. С пяти стволов оно выровняться не успевает, и метод становится опасен, вот это и есть граница. Рекомендация учебника при трёхствольной сети велит держать общий контур, а при мигрирующем осколке общий контур становится дорогой осколка к Ядру, и пациент погибает в течение часа. Я это видел своими глазами. Метод разрыва я применил на живом звере при трёхствольной сети, и зверь жив.

Пока я говорил, я смотрел на Дронова, смотреть на правого было бы жестоко, а на центрального бессмысленно. Дронов слушал с тем же лицом, с каким слушал первый билет. Когда я замолчал, он взял ручку, придвинул свой лист и что-то на нем записал. Правый закрыл учебник, не сказав ни слова, и положил на него ладонь.

— Принято, — отметил центральный.

Телефон на столе лежал тихо. Я посмотрел на него, на тёмный экран, и подумал, что двадцать пять минут ещё не прошли, Денисов сейчас бежит от дома к ручью со шприцем Жане в руке, и я совершенно ничем не могу ему помочь, кроме как сидеть здесь и отвечать на билеты.

До дома Денисов добежал за девять минут. Он засёк по телефону, Михаил Алексеевич сказал «двадцать пять», и он хотел уложиться. Двор был пуст, пикапа не было, дверь дома стояла открытой, как он её оставил. Он пробежал через сени, поднялся наверх через две ступеньки, толкнул вторую дверь и упал на колени перед кроватью, под которой стояла укладка.

Руки тряслись. Он это отметил и стал считать вслух, так было легче. Четыре тонны он умножил на максимальную дозу седативного на килограмм для крупных зверей, из таблицы, которую помнил наизусть с третьего курса, проверил и умножил ещё раз, число вышло такое, какого он ни разу в жизни не набирал в один шприц. Две упаковки давали ровно столько, с запасом в одну ампулу. Он выложил их рядами на одеяло, чтобы видеть все и не потерять счёт.