Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 50

— Третий сдал с четвёртого раза, пятый с первого, — я повесил куртку и снял ботинки, — Смолина сказала, что если завтра как сегодня, то сдам. Она это сказала без гарантии.

— Она тебе гарантию и не даст. Она врач, — Олеся поставила передо мной тарелку. — Ешь. У меня тоже день был. Марина сегодня столы считала.

— Столы? — я поднял голову от тарелки.

— Да. Утром пришли две женщины, те же, с Литейного, со своим котом в переноске, и привели третью. Сели, заказали чай, кота посадили на стул, и он там сидел два часа, а они пили чай и гладили его по очереди. Потом пришла ещё одна, с книжкой, и спросила, можно ли ей тоже с котом. Марина после этого ходила по залу и считала, сколько столов войдёт, если убрать витрину с пирожными.

Я подцепил вилкой ещё картошки.

— Витрину убирать нельзя, — возразил я с набитым ртом. — Витрина кормит, а чужие коты только заманивают. Заманили, дальше пусть работает витрина.

— Я ей то же самое сказала. Она сказала, что витрину можно сдвинуть, — Олеся села напротив и подпёрла щёку. — Миш, у неё глаза горят. Я её такой не видела с открытия. Она всерьёз думает завести своего кота, чтобы сидел в зале.

— Своего кота она не потянет. Он означает миску, лоток, прививки и войну с греленями за подсобку. Пусть посчитает для начала, сколько чаю выпивают три женщины за два часа и окупает ли это одного чужого кота. Я ей завтра посчитаю, если сдам. Если не сдам, посчитаю послезавтра, у меня будет много свободного времени.

Олеся посмотрела на меня так, как смотрела, когда я говорил лишнее, и ничего не сказала. Я доел, отодвинул тарелку и тогда уже рассказал ей про Броды, за едой рассказывать не хотелось. Я рассказал про пять джипов и избу за лесом, куда они ездят охотиться, про старшего, обещавшего протаранить жердь, и Матвея, догнавшего их на пикапе и напугавшего надзором. Про Ричарда я сказал в конце, что он уехал по делам и что его ищут.

— А грелени как? — спросил я спустя несколько секунд, доев всё подчистую.

— Они нормально, но у них не сидели. Рогалик несколько раз проверял их, но каждый раз уходил. Кстати, а Кирилл? — она обернулась от раковины.

— Кирилл на холме. Меряет температуру мха и считает сквозняки. У меня завтра в десять три человека высшей категории и один Дронов, и если я туда не приду, то в Броды я потом смогу ездить только как турист. Денисов справится. Он справляется лучше, чем сам про себя думает, это его главная проблема.

Она кивнула и начала убирать со стола. Я понял, что она думала так же и хотела услышать это от меня. Шторм на диване перевернулся на другой бок, занял ещё сантиметров десять и положил голову на подушку, на которую я обычно кладу свою.

Я подошёл и попробовал его подвинуть. Он не подвинулся. Я попробовал второй раз, взявшись под грудь, и получил в ладонь короткий сухой разряд, от которого руку свело до локтя.

— Шторм, — процедил я, тряся рукой. — Это мой диван. Я за него платил.

Леопард открыл один глаз, посмотрел на меня и не пошевелился. Олеся подошла сзади, наклонилась и положила на него ладонь, под её рукой искры не было, он только повёл ухом и подвинулся, освободив мне край. Я сел, Олеся устроилась на подлокотнике, и мы посидели так втроём вокруг леопарда, занимавшего середину, это было лучшее, что случилось со мной за день.

Перед сном я перевёл телефон на вибрацию, проверил, что звук выключен, и положил его рядом с подушкой, экраном вверх. Завтра до двух часов дня меня ни для кого не было, кроме комиссии, и я сказал это себе вслух, чтобы запомнить.

— Ты с кем разговариваешь? — спросила Олеся из темноты.

— С собой. Провожу инструктаж.

— Спи, Миш. Ты сдашь.

Я уже почти спал и не ответил, и последнее, что я слышал, был Шторм, который спрыгнул с дивана и прошёл по коридору к двери проверить, всё ли заперто.

Утренний замер Денисов сделал в семь, как полагалось, дошёл до холма за полчаса по знакомой тропе, записал тридцать восемь и одну и вернулся к девяти завтракать. Второй замер стоял в графике на одиннадцать. В половине десятого он вышел на крыльцо с кружкой чая, с двумя термометрами в кармане куртки и с блокнотом за пазухой, чтобы не мялся, и увидел, что Матвей уже там.

Егерь стоял у правых перил, там, где ловила связь, с телефоном в руке и смотрел мимо него, на ворота. Штормовка на нём была та же, что вчера, и Денисов подумал, что он в ней и спал.

— Доброе утро, — поздоровался Денисов.

— Утро, — Матвей не обернулся. — Вы к холму?

— К одиннадцати. Вы дозвонились?

— Дозвонился, — Матвей сунул телефон в карман штормовки и повернулся. — Вчера ещё, в одиннадцатом часу вечера. В контору. Там девушка, она долго не хотела говорить, я ей сказал, что из Бродов, от Ричарда, срочно. Она сказала, что он за границей. Улетел вчера, по срочному делу, вернётся в понедельник. Я сказал, что тут люди с ружьями хотят ехать через карантин. Она сказала, что передаст.

— И?

— И через полчаса перезвонила. Сказала, Ричард велел передать, сами. Так и сказала, одно слово, — Матвей посмотрел на Денисова, потом на ворота. — Он занятой человек. У него дела. Я не в обиде, знаю, какие у него дела.

Денисов спустился на одну ступеньку и остановился. Он не знал, что говорят в таких случаях.

— Значит, мы одни, — выговорил он.

— Да. Мужики у жерди, двое, Пашка и Витя, они там с семи утра, я им сказал стоять. Стоять они будут. Кирилл Андреевич, я вам вчера рассказал, что им у жерди наговорил, про надзор и комиссию. Одного я вам не сказал, — Матвей сплюнул с крыльца в сторону, мимо ступеньки. — Старший на меня посмотрел, потом на Пашку с ружьём, и на Витю. Пашка ружьё держал как лопату. Витя вообще смотрел на землю. Старший всё это посмотрел и сказал, «Ладно, егерь. Сегодня не поедем». Сегодня, понимаете? Он это слово вперёд поставил, я его услышал. Они развернулись и уехали, а я стоял и думал, что он мне сказал.

— Он сказал, что приедут завтра.

— Он сказал, что они всё увидели, — Матвей взялся за перила. — И стрелять никто не будет, комиссии никакой нет, потому что комиссии так не объявляют, за день. Вчера они посмотрели, а сегодня они приедут и уже будут знать. И что я им сегодня скажу? То же самое? Они мне в лицо рассмеются и поедут. А Пашка с Витей отойдут в сторону, потому что я им так велел, и правильно сделал, за жердь под колёса никто не ляжет.

Он говорил это ровным голосом, глядя на ворота, и Денисов видел, как у него ходит челюсть между фразами. Егерь, который лес знал лучше хозяина, стоял на крыльце и не знал, что делать с пятью машинами, Денисову было странно и неловко это видеть, потому что позавчера этот человек показывал ему брод и объяснял, где ступать, а он сам ничего не умел.

— Может быть, позвонить Михаилу Алексеевичу? — предложил он. — Он что-нибудь придумает. Он всегда что-нибудь придумывает.

— У него сегодня экзамен, — Матвей покачал головой. — Вы сами вчера говорили. Я это дело сам разгребу, как сумею. А вы идите к своему холму и делайте, что вам велено. Замеры ваши.

— Я к холму, — согласился Денисов. — Сейчас и пойду, не буду ждать одиннадцати. Если они поедут через ельник, они поедут мимо него, и я хочу быть там.

— Только под колёса тоже не лезьте, — Матвей впервые за утро посмотрел прямо на него.

Денисов поставил кружку на перила, кивнул и спустился во двор. До ворот было шагов тридцать, до калитки в сторону ручья столько же, он успел пройти половину, когда услышал звук.

Звук пришёл со стороны дороги за деревней и был не похож ни на что, что Денисов слышал в Бродах за эти дни. Джипы вчера ревели глухо, этот рёв терялся за домами. Этот был выше, злее и шёл сразу от нескольких моторов, которые заводились один за другим и не собирались глохнуть. Он нарастал и бил по ушам даже отсюда, через деревню и через поле. Денисов остановился посреди двора, не решив ещё, куда идти.

В ЦФГ я приехал без двадцати десять, с паспортом в кармане и с ощущением, что паспорт мне сегодня понадобится больше, чем голова. На входе меня ждал пропуск, белый с синей полосой, тот же, что в прошлый раз, охранник посмотрел на него, на меня и махнул рукой в сторону лифтов, ничего не спросив.