Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 49

— Ты его ночью на довольствие поставил без бумаги, — заметил я.

— Временно, — проскрипел Феликс. — Под честное слово руководства. Честное слово истекает в полдень. У меня в комендатуре не богадельня.

Люба посмотрела на него снизу вверх, так, как смотрела на всех, кто мешал ей вести тетрадь.

— Сова ты полярная, — проворчала она. — Какая тебе бумага, ты её читать будешь? Ты ж её лапой не удержишь.

— Я её положу под себя и буду на ней сидеть, — Феликс повернул к ней голову. — Так делают со всеми важными документами.

Спорить с комендантом при личном составе было дольше, чем написать, я взял с полки бланк клиники. Написал в шапке «Сопроводительная», ниже, «Пухлежуй, зверь Шестакова А., временное содержание в клинике сроком до двух недель, кормление по регламенту Л. С., место у стойки», поставил дату и подпись. Петрович, стоявший с чашками у двери, посмотрел, как я пишу, и ничего не сказал, а Ксюша спросила, надо ли ставить печать.

— Печать, — согласился Феликс. — Без печати это записка.

Печать я поставил. Бланк Ксюша положила на подоконник под жердь, и Феликс спланировал вниз, потоптался по бумаге, развернул её лапой и уселся. Пухлежуй под столом высунул голову, посмотрел на всё это и снова лёг.

В обед, до Смолиной, позвонил Денисов. Я сидел в ординаторской с чаем и с раскрытым третьим билетом, который я не читал, а держал перед собой, чтобы иметь право ни с кем не разговаривать. Телефон завибрировал на столе, я увидел имя и сразу взял.

— Михаил Алексеевич, докладываю, — Денисов говорил быстро. — Утром, в семь, к воротам приезжали пять джипов. Из райцентра. Они ездят сюда на охоту, к избе за лесом, там останавливаются и охотятся. Старший требовал проезд, Матвей сказал, что карантин и хозяина нет, старший сказал, что доедет до шлагбаума и протаранит его, потому что жердь. Дорога к избе одна, Матвей говорит, через ельник и через брод у холма, другой нет, кругом болото. Они поехали. Матвей сел в пикап и поехал за ними.

— И? — спросил я.

— Он вернулся через час. Сказал, что поговорил с ним у жерди. Сказал им, что карантин объявлен надзором, завтра приедет комиссия и кто проедет через шлагбаум, тому штраф и изъятие оружия. Они постояли и уехали. Матвей говорит, что они ему не поверили, они посмотрели на двух мужиков с ружьями и решили не связываться. Он так и сказал, «сегодня они посмотрели, а завтра посмотрят внимательнее».

— А Ричард что? — спросил я.

— Уехал вчера вечером, по делам, Матвею не доложился. Он звонит в контору, ему обещают перезвонить. Пока не перезвонили, — Денисов помолчал. — Михаил Алексеевич, я не знаю, что мне делать. Я поэтому и звоню.

Я отставил чай. Поставить себя на его место было нетрудно, он врач, он второй день живёт в чужом доме с чужим егерем и с четырьмя тоннами ферала за ельником, а хозяина нет дома.

— Что ты хочешь от меня, Кирилл? — спросил я. — Спрашиваю по делу, подумай и ответь.

— Я не знаю, — признал он после паузы. — Наверное, чтобы вы знали.

— Теперь знаю. Смотри, что я могу. Бросить приём, взять такси до вокзала, на электричке и на автобусе доехать к вечеру и грозно посмотреть на десяток мужиков из райцентра, которых там уже не будет, потому что они уехали. Матвей на них уже посмотрел, и даже не электричке не покатался. Ещё я могу позвонить Гольдману, и Гольдман спросит, чего я от него хочу, а я не смогу сформулировать. Согласен?

— Согласен, — тихо отозвался Денисов.

Я придвинул к себе третий билет и перевернул его текстом вниз, чтобы не мешал думать.

— Тогда так. Ты держишься холма. К жерди не лезешь, к охотникам не подходишь, ты там врач, охраны из тебя не выйдет. Замеры по графику. Если у холма что-то меняется, звонишь мне, в любое время, я возьму. Матвею напоминаешь про Ричарда каждый час, пусть звонит в контору, пока ему не надоест или пока не найдут. Всё.

— Всё, — повторил он, и в трубке зашуршала бумага, он записывал. — Понял. Михаил Алексеевич, а у вас завтра…

— У меня завтра сдача билетов в десять, — я посмотрел на третий билет. — Поэтому сегодня я делаю вид, что учу.

Он попрощался, я положил телефон и первым делом подумал про пятницу, и мне это не понравилось. Джипы уехали, Ричарда искали, а пятница никуда не уезжала.

Смолина пришла без десяти три, в пальто, с планшетом под мышкой, поспавшая ровно пять часов и считавшая, что этого достаточно. Она сняла пальто, повесила на крючок, и первое, что спросила, ещё стоя в дверях ординаторской, было не про билеты.

— Михаил Алексеевич, а как там дела в Бродах?

Я даже не удивился что ёё это так беспокоит

— Пять джипов из райцентра хотели проехать к избе за лесом, Матвей их развернул у шлагбаума. Ричард уехал, его ищут. Денисов на холме, — я показал ей на стул. — Всё, что я знаю, я вам сказал.

— Развернул чем? — спросила она.

— Словами про надзор и штрафы. Они не поверили, но уехали.

— Значит, вернутся, — она села, положила планшет и открыла его на третьем билете. — Ладно. Это не ваша задача на сегодня. Ваша задача на сегодня вот. Начинайте с определения.

Дальше было три часа, из которых я помню не все. Третий билет она прогнала со мной четыре раза, с начала и до конца, и после каждого раза говорила, где я поплыл. В первый раз я поплыл на границе применимости, там же, где вчера, на том месте, где надо было сказать, при каком числе стволов метод перестаёт работать и почему.

Во второй раз я это место прошёл и поплыл на следующем, на давлении в контуре после разрыва. В третий раз я прошёл оба и споткнулся на цифре, которую сам же и вывел на живой гидре, а тут забыл. Смолина ставила в планшете короткую пометку и говорила: «Ещё раз. С определения».

На четвёртом прогоне я ответил. Ответил так, как отвечал бы Дронову, глядя ему в лицо, метод разрыва сети на автономные контуры работает на трёхствольных и четырёхствольных сетях, на двуствольных он бессмыслен, потому что там и разрывать нечего, на пятиствольных и выше он опасен, потому что при одновременном пережатии всех стволов выше развилки давление в контурах не успевает выровняться, и Ядро сбрасывает ритм. Это и есть граница. Рекомендация учебника при трёхствольной сети ведёт к гибели пациента, потому что учебник велит держать общий контур, а он при мигрирующем осколке и есть путь осколка к Ядру.

Смолина дослушала до конца, поставила пометку и подняла глаза.

— Вот так, — заключила она. — Если завтра ответите как сейчас, сдадите. Он спросит про границу первым, Михаил Алексеевич, я вам это говорила и повторю. Он умный. Он не будет вас ловить на мелочах, он вам даст говорить, а потом задаст один вопрос про то место, где вы вчера четыре раза упали.

— И я отвечу как сейчас.

— Пятый билет, — она перелистнула планшет. — Два прогона, и я вас отпускаю.

Пятый билет я сдал ей с первого раза и для порядка повторил ещё раз. Пятый был про послеоперационное ведение при надрыве оболочки, тут мне не надо было вспоминать, у меня в руках прошло столько оболочек, что я мог отвечать во сне. Смолина это видела и на втором прогоне слушала вполуха, глядя в окно.

В шесть она закрыла планшет и сказала, что домой, спать, завтра к десяти она в клинике и если я позвоню ей после экзамена, она возьмёт трубку в любом месте. Я проводил её до двери.

Вечером Саня вернулся от Кувалды с докладом, который я выслушал в дверях, поел, лежит, дверь целая, тётя Галя передаёт привет. Саня остался на ночь с Пухлежуем и с Феликсом, а я закрыл журнал на сегодняшнем дне, взял куртку и уехал домой.

Олеся была дома раньше меня, в квартире пахло жареным луком, а это означало, что ужин уже состоялся без моего участия и меня ждёт его вторая часть. Шторм лежал на диване, на моей половине, вытянувшись во всю длину, и на звук ключа поднял голову ровно настолько, чтобы убедиться, что это я, а не кто-то, ради кого стоило бы встать.

— Раздевайся и садись, — Олеся выглянула из кухни. — Я тебе оставила. Как билеты?