Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 48

— Как он? — спросил я, когда Саня поднялся и вытер лицо рукавом.

— Мих, — Саня посмотрел на меня и вздохнул всей грудью. — У него реально стресс. Я не спал. Он тоже. Я лежал на диване, он со мной, в углу, где ты его видел, и слушал. Квартиру слушал. Машина проедет, он уши поднимает. Сосед за стеной кашлянет, он уши поднимает. Я в туалет встал в три часа, он встал и пошёл за мной и стоял под дверью. Потом к утру перелёг. К двери. Лёг у двери и так лежал, когда я уходил, носом в щель.

— Ел? — перебил я.

— Утром ел. Всё съел.

Аппетит у собаки после такой ночи говорил мне больше, чем всё, что Саня наговорил до этого. Пёс, который ест, справляется, а у двери носом в щель ложатся ждать хозяина.

— Значит, нормально.

— Мих, он один остался. На весь день. В чужой квартире, первый раз, после такой ночи. Я не знаю, как он там будет. Я на работе, а он там один, и никто его не покормит до вечера, никто с ним не поговорит.

— Он не разговаривает, — заметил я.

— Ну я с ним разговариваю, — Саня пожал плечами.

Я усмехнулся, потому что представил себе, как Кувалда проведёт этот день, и картина получалась ясная.

— Как он там будет, — протянул я. — Обыкновенно будет. Полежит у двери. Поймёт, что ты не идёшь, встанет и пойдёт по квартире. Найдёт твои тапки, съест. Найдёт, что там осталось от дивана после Пухлежуя, доест. Провод от зарядки, если ты его бросил на пол. Коробку от пиццы. Всё, что достанет, сгрызёт, стресс заест и ляжет довольный. Вечером придёшь, а дивана у тебя нет, зато пёс спокойный.

— Тапки-то ладно, — Саня почесал в затылке. — Не беда, новые куплю. Диван тоже, диван мне Пухля уже наполовину съел, я привык. Ты думаешь, он не будет выть?

— Он в яме молчал, когда его били. С чего ему выть.

— Ну да, — Саня подумал и, видимо, успокоился. — Он у меня молчаливый.

Пухлежуй, услышав, что говорят не о нём, отправился обратно за стойку, к Любе, и лёг у её стула. Он знал, откуда тут берётся еда, и знал расписание.

Ксюша влетела в половине девятого, с двумя пакетами, задела плечом стойку, поймала пакет, который начал сползать, и объявила, что она принесла всем пирожки, потому что завтра у Михаила Алексеевича экзамен и надо начинать есть за него уже сейчас. Пухлежуй из-за стойки хвостом выразил полное согласие.

Петрович пришёл последним, без слов кивнул всем от двери и направился к лаборатории, но я его остановил.

— Пять минут, — окликнул я. — Все ко мне. Планёрка.

Они собрались у стойки. Люба села на свой стул, отодвинув Пухлежуя ногой, и он переместился на полметра. Ксюша встала рядом с пакетами, Саня привалился к стене, а Петрович остался у двери лаборатории, засунув руки в карманы халата, и слушал оттуда. Феликс на своём посту в стационаре, судя по звуку, переступил на стеллаже ближе к двери.

Я посмотрел на них и понял, что говорить буду недолго, потому что говорить особо нечего.

— Значит так, бойцы, — я оглядел их. — День без Денисова, и какой день. Кролик, крыса, Кувалда, Смолина ночью, всё, что было. Я вчера вечером смотрел карты. Все четырнадцать. К ним у меня нет ни одного вопроса, ни к одной. Вы работаете хорошо. Вы работаете лучше, чем я просил. Сегодня опять тяжелый день, у нас полная запись, Смолина придёт только к трём, Денисов в лесу. Как всегда вы справитесь. Вы молодцы. Я вам это говорю, чтобы вы знали, но расслабляться я вам не велел.

Ксюша прижала пакеты к груди. Люба поправила очки. Саня сказал «ну» и не договорил.

— Завтра в десять я иду сдавать экзамен, — продолжил я. — Аттестация. Высшая категория, комиссия из трёх человек, два часа вопросов. Смолина считает, что я сдам, если перестану плавать на третьем билете, и я сегодня перестану. А это значит.

Я посмотрел на них по очереди. На Любу, Ксюшу с пирожками, на Петровича у двери и Саню у стены. Все четверо смотрели на меня и ждали.

— Что? — спросил Саня.

— Это значит, что совсем скоро мы станем официальной клиникой! И заживём совсем по-другому. Вот где будут настоящие интересные дела!

Глава 20

После планёрки день пошёл так, как я и расписал его в журнале, с той разницей, что пункты в журнале стояли в столбик, а в жизни они наползали друг на друга. В девять пришла первая запись, йорк с расчёсанным ухом, в четверть десятого вторая, хозяйка с двумя крысами в одной переноске и с вопросом, почему одна толстеет, а вторая нет.

Я взвесил обеих, посмотрел зубы у худой и прописал ей отдельную миску. Хозяйка рассчитывала на диагноз, получила совет и ушла недовольная. Третьей была кошка с абсцессом на лапе, и с ней я провозился до половины одиннадцатого.

Пухлежуй за это время освоил клинику. Ночью он проверил ординаторскую и диван, утром выбрал место у стула Любови Степановны, под столом, и оттуда доставал языком всех, кто подходил к стойке.

Йорка он облизал вместе с ухом, крыс не достал, хозяйка держала переноску на весу, кошку он облизать не успел, она оказалась быстрее. Люба терпела его под столом и вела учёт вслух.

— Утреннее кормление в восемь, по регламенту, миска номер два, — говорила она, глядя в тетрадь. — Дополнительное не положено. Шо ты мне тут ноги лижешь, я тебе не завтрак. Михаил Алексеевич, он у меня уже второй раз тапок пробует.

— Тапок не еда, Любовь Степановна, — я вышел из кабинета, вытирая руки. — Он это знает. Он проверяет границы.

— Та я ему проверю границы, — она подвинула ноги под стул и записала в тетрадь что-то ещё. — Ото ж зверь. Ксюша, забери у него мой тапок, он его под себя подгрёб.

Ксюша полезла под стол и, задев головой столешницу, уронила с неё стопку карточек, вылезла она обратно с тапком и с Пухлежуем, державшимся за тапок зубами. Ксюша держала зверя, Люба держала тетрадь, а карточки собирал я. Мне досталась половина карточек в правильном порядке и половина в обратном.

Саня появился в приёмной в перерыве между кошкой и следующей записью, с пакетом из аптеки, и сразу стал докладывать.

— Мих, — начал он, поставив пакет на стойку. — Я соседке позвонил, тёте Гале, чтобы она под дверью послушала. Говорит, тихо. Говорит, ни звука. Мих, а это хорошо или плохо, что тихо? Может, он там лежит и ждёт? Ты говорил, он тапки съест, а там тихо, тапки так тихо не едят.

— Лежит и ждёт, — согласился я, — ему сказали лежать, он лежит. Это боевой пёс, Саня, у него команда «ждать» стоит выше еды. До тапок он дойдёт к обеду, когда поймёт, что ты не идёшь. Плохо будет, если завоет, а он в яме молчал.

— Дверь целая, я спросил, тётя Галя сказала, — Саня помолчал. — Можно я в обед сбегаю? Полчаса. Туда и обратно, я на маршрутке, быстро. Просто посмотрю и назад.

Полчаса в обед означали час, маршрутка в обед ходит так, как ей хочется, а Саня не умеет «просто посмотреть». Я это знал, он тоже, мы оба сделали вид, что речь про полчаса.

— Иди, — разрешил я. — Полчаса. И вот ещё что, Шестаков. Сегодня ночью дежуришь ты.

— Я? — Саня выпрямился. — А Смолина?

— Смолина отдежурила ночь, сегодня она спит дома, и я не хочу это обсуждать. Ты дежуришь с Пухлежуем и с Феликсом, у тебя тут будет, с кем разговаривать. Кувалду покормишь вечером, вернёшься к десяти, ляжешь на диван. Феликс тебе расскажет, где что лежит, он с ночи всё выучил, — в шутку сказал я.

— Я и так знаю, где что лежит, — Саня насупился, забирая пакет. — Я тут дольше Феликса живу. И дежурил уже не раз. Ладно. Дежурю. Кувалда без меня ночь один, это ничего? У него вторая ночь всего.

— Он боевой пёс, — повторил я. — Ночь один в тёплой квартире с полной миской для него не испытание. Иди работай.

Про сопроводительную вспомнил Феликс, вспомнил он при всех, выбрав момент, в приёмной стояли Люба, Ксюша, Саня с пакетом и Петрович, зашедший за чистыми чашками.

Феликс сидел на своей жерди у окна и оттуда объявил, что комендатура с ночи ждёт документ на вновь прибывшую единицу личного состава — Пухлежуй, что документ был обещан дежурным врачом Смолиной со словом «утром», что утро уже наступило и что он, комендант, не может ставить на довольствие бумажную единицу, у которой нет бумаги.