Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 47

Леопард закрыл глаз. Я сел на свободный край, тридцать сантиметров у подлокотника, и попытался сдвинуть его за заднюю лапу. Под ладонью коротко треснуло, и меня дёрнуло до локтя, несильно, для порядка. Шторм не сдвинулся ни на сантиметр.

— Понял, — согласился я с лапой.

Из кухни пришла Олеся с полотенцем через плечо, посмотрела на нас обоих и без единого слова взяла Шторма под грудь и переложила на другой край дивана. Искры под её руками не было. Леопард позволил себя переложить и тут же устроил голову у неё на колене.

— Ложись, — сказала она мне. — Я ещё посижу.

Я лёг и засыпал, глядя на её колено с головой леопарда и на кухонный свет из коридора. Последнее, о чём я успел подумать, был Кувалда, в двух кварталах отсюда он сейчас, наверное, тоже лежит на диване в углу и слушает квартиру.

Денисов проснулся от крика под окном.

Кричали двое, один басом, другой выше, оба на улице, потому что окно в комнате наверху выходило на ворота. Он сел на кровати и посмотрел на телефон. Без десяти семь. Будильник на ночной замер он поставил на четыре, встал, сходил в ельник с фонарём и записал тридцать восемь и один, и после этого крепко спал, пока не начали кричать. За окном было серо, туман над покосом ещё не разошёлся.

Кричали не в доме. Денисов натянул свитер, сунул ноги в ботинки, не зашнуровывая, и вышел на крыльцо.

У ворот усадьбы стояли машины. Он насчитал пять высоких тёмных джипов с забрызганными до стёкол бортами, брошенных как попало, один поперёк дороги, два на траве. Из машин вылезли люди, человек десять, и теперь толпились у первой, а перед ними, спиной к воротам, стоял Матвей в своей брезентовой куртке, без ружья, с руками в карманах.

— Я вам в пятый раз говорю, — сказал Матвей, и Денисов услышал, что говорит он негромко, но так, что слышно до крыльца. — Лес закрыт. Карантин.

— А я тебе последний раз повторяю, — старший из приехавших, широкий, в короткой куртке, стоял ближе всех и говорил громче всех, — что плевал я на твоё закрытие. Мы тут двадцать лет ездим. Через ваш лес, до избы, каждую осень. Кто ты такой, чтобы мне дорогу закрывать?

— Егерь, — Матвей не вынул рук из карманов.

Денисов переступил с ноги на ногу, и шнурки на ботинках хлестнули по ступеньке. Никто не обернулся. Все смотрели на Матвея, а Матвей смотрел на старшего.

— Егерь, — повторил тот и оглянулся на своих, и те засмеялись, не все, но большинство. — Ты слышал, Валя? Егерь. Позови хозяина, егерь. С хозяином я поговорю.

— Хозяина нет, — сказал он.

— Так позвони ему, — старший ткнул пальцем в сторону дома.

— Позвоню, — согласился Матвей и не двинулся.

Старший подошёл на шаг. Денисов с крыльца видел его красное лицо и видел, что тот смотрит на Матвея сверху вниз, хотя ростом они были почти одинаковые.

— Слушай меня, — старший понизил голос. — У тебя на дороге за деревней стоит шлагбаум и два мужика с ружьями. Мужиков я знаю, они местные, они мне ничего не сделают. Шлагбаум я тоже знаю, он из жерди. Я сейчас сяду в машину, доеду до этого шлагбаума и поеду дальше. Если твои мужики не поднимут, я его протараню. Мне не жалко бампера, у меня их пять. Понял?

— Понял, — кивнул Матвей.

— Что понял?

— Что вы поедете, — Матвей вынул одну руку из кармана и посмотрел на часы. — Езжайте. Я пока позвоню.

Он повернулся и пошёл от ворот к крыльцу, к правым перилам, где ловила связь, Денисов знал это место, потому что сам оттуда звонил Михаилу Алексеевичу. Люди у джипов остались стоять. Старший что-то сказал им, и они начали рассаживаться по машинам, но не все, трое остались у первой, курили.

Денисов спустился на две ступеньки и оказался рядом с Матвеем. Егерь уже держал телефон у уха и ждал ответа, и, судя по лицу, не дожидался.

— Матвей, — сказал Денисов. — Что случилось? Кто это?

Матвей опустил телефон, посмотрел на экран и набрал снова.

— Ричард уехал, — проговорил он тихо, глядя в телефон. — Вчера вечером. По делам. Куда, на сколько, мне не докладывают, он человек важный, куда хочет, туда и едет. А эти, — он кивнул на ворота, не оборачиваясь, — из райцентра. Держат рынок, торговые ряды, автобазу, всё, что там можно держать. Осенью ездят к себе на охоту, изба у них за нашим лесом, колея через наш ельник, другой нет, вокруг болото. Двадцать лет ездят, Ричард им не мешал, ему было всё равно.

— А сейчас?

— А сейчас карантин, — Матвей снова поднял телефон к уху. — Вы им про мор объясните, они вас слушать не станут. Им не надо. Им надо проехать.

В телефоне, судя по всему, снова не ответили. Матвей набрал третий раз.

— Они действительно протаранят? — спросил Денисов.

— Протаранят, — Матвей сплюнул в сторону. — Жердь. Мужиков я предупрежу, чтоб не лезли, они и не полезут. А потом эти поедут через ельник к избе. Через ручей, там брод, мимо холма.

Денисов посмотрел на ворота. Три человека у первой машины курили и смотрели на них.

— Мимо Коповника, — выговорил он.

— Мимо него, — Матвей кивнул.

— Матвей, там нельзя. Михаил Алексеевич сказал, к нему никого. Косить нельзя, копать и жечь тоже. Пять машин мимо него по просеке нельзя тем более, я не знаю, что он сделает, если его напугать, он четыре тонны.

— Знаю, — Матвей опустил телефон. — Вы не бойтесь. Сейчас разрулим.

В телефоне щёлкнуло, и Денисов услышал, как Матвей говорит в трубку совсем другим голосом, коротко, без «вы», «Это Матвей. Ричарда мне найди, срочно», и отходит на дальний край крыльца, где его уже не было слышно.

Денисов остался стоять на утреннем холоде, в незашнурованных ботинках и свитере, и моргал. Со стороны ворот завёлся первый двигатель.

В клинику я пришёл без пяти восемь после шести часов сна, и мне казалось, что этого много. Смолина открыла мне сама, в том же халате поверх свитера, и по её лицу я не смог бы сказать, спала она ночью или нет.

— Ночь спокойная, — доложила она, пока я снимал куртку. — Пухлежуй съел то, что положено, и ничего лишнего, я проверила. В два часа он пришёл в ординаторскую и посмотрел на диван. Я на него посмотрела. Он ушёл.

— Это большое достижение, Екатерина Андреевна, — я повесил куртку на крючок.

— Я записала, — она отдала мне планшет, чтобы я расписался за смену. — Феликс в три часа потребовал сопроводительную. Я сказала, что утром. Он сказал, что комендант запомнит. Нюша спала. Паскаль тоже. Зов никого не поднял.

— Идите домой, — я расписался и вернул ей планшет.

— Иду, — она уже надевала пальто. — Посплю до обеда и приду. Часа в два, к трём. Третий билет, границы применимости, вы на нём плаваете, я вам вчера говорила. И пятый следом. Завтра экзамен, Михаил Алексеевич, и мне хочется, чтобы вы сдали так, как я написала в рекомендации, а не так, как отвечали вчера.

— Только за, — кивнул я. — Приходите к трём, в два я ещё принимаю.

Она кивнула и вышла.

Люба пришла ровно в восемь, и первым, что она увидела за стойкой, была мохнатая спина, Пухлежуй уже лежал на её месте и ждал.

— Ой, шо это, — сказала она с порога. — Та это ж Пухлежуй! Шо ты тут делаешь, толстый?

— Временно, Любовь Степановна, — я выглянул из кабинета. — Недели на две. Расскажу.

— Та он мне стул займёт, — Люба обошла стойку, посмотрела на Пухлежуя, он посмотрел на неё, она вздохнула и повесила сумку на крючок повыше. — Кормить его по расписанию, а то он опять на меня будет глядеть.

Саня пришёл в четверть девятого, с опозданием на пятнадцать минут и с таким же невыспавшимся лицом, как у меня. Куртка на нём была застёгнута через пуговицу. Пухлежуй, услышав его голос, вылетел из-за стойки, чуть не сбив Любе стул, и врезался с разгона ему в ноги. Саня присел, и следующие полминуты я наблюдал, как сосиска моет ему подбородок, а Саня терпит с закрытыми глазами и говорит «ну всё, ну всё, ну хватит, соскучился, да, я тоже».

Кувалда, подумал я, терпел ровно так же, только без «я тоже».