Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 46

— Комендант докладывает, — проскрипел Феликс. — Единица Пухлежуй вернулась в личный состав. Без сопроводительной и предупреждения. В ночное время. Комендант требует объяснений, товарищ главврач, и требует их в письменном виде.

— Устно, — отрезал я. — Пухлежуй временно возвращается в клинику. Недели на две. У Сани в квартире адаптируется Кувалда, и Пухлежуй ему мешает.

— Мешает, — повторил Феликс с большим удовольствием. — Комендант предупреждал. Комендант в присутствии свидетелей говорил, что пациент Кувалда подозрительно молчит. Молчащий пёс скрывает мысли. Что он скрывал?

— Что боится, когда его лижут.

Феликс подумал.

— Это комендант понять может, — признал он. — Единица Пухлежуй лизала коменданта дважды. Комендант оба раза внёс это в протокол как покушение.

Из бокса подняла голову Нюша.

— Михаил Алексеевич, — спросила она. — А Кувалда где?

— Дома. У Сани.

— Ему там хорошо?

Я подумал о дрожащем псе в углу дивана и о Сане, который остался с ним босиком, в одном носке.

— Пока непривычно, — ответил я. — Через неделю будет хорошо. Там диван, Саня, и никто не лижет.

— Дом хорошо, — согласилась Нюша и снова положила голову на копытца.

Я закрыл стационар и вернулся к Смолиной. Она уже что-то писала в планшете, я заглянул через плечо. «Пухлежуй, зверь Шестакова А. И., временное содержание, с 23:10, кормление по регламенту». Ниже она вписывала время и мою фамилию.

— Кормление по регламенту, — подтвердил я. — Он у Любы записан, там всё расписано. К сладкому не подпускать, он клянчит. Диван в ординаторской не его, как бы он ни смотрел. Если начнёт грызть провода, отдайте ему старое покрывало, то, серое, оно всё равно на выброс.

— Записала, — Смолина дописала и подняла на меня глаза. — Михаил Алексеевич, что у Сани случилось?

Я коротко рассказал, в трёх предложениях. Кувалда на новом месте, Пухлежуй его облизал, пёс испугался и лёг, Саня решил, что пёс потеряет характер, попросил развести. Смолина слушала, не перебивая, и в конце неожиданно улыбнулась одной стороной рта. Такую улыбку я у неё видел редко.

— Значит, боевой пёс боится Пухлежуя, — сказала она.

— Боится, что его любят, — я пожал плечами. — Это бывает.

— Бывает, — согласилась она и снова посмотрела в планшет. — Идите домой. Вам спать. Утром сменюсь, посплю до обеда и приду. После обеда я вас гоняю по билетам, третий ещё раз и пятый, на третьем вы плаваете. И не смотрите на меня так, я вижу, вы хотите сказать про предписание.

— Хочу.

— Вот и не говорите.

Я взял куртку, проверил ключи в кармане и вышел на крыльцо. Смолина заперла за мной дверь. Было двадцать минут двенадцатого.

Домой я добрался без четверти двенадцать. Ключ я поворачивал тихо, рассчитывая, что Олеся спит, и ошибся, в кухне горел свет, а оттуда пахло тушёной капустой и чем-то мясным, в чём я ещё в прихожей, не снимая ботинок, узнал рёбрышки.

— Миш, — Олеся вышла в коридор в моём свитере. — Ты где был? Я звонила. — Телефон в куртке, — сказал я. — Я его в такси убрал и забыл. У Сани был. Потом в клинике.

— Что-то случилось?

— Случилось, — я стянул ботинок. — Дай я разденусь, расскажу за едой, это надо рассказывать сидя.

Она отступила и пошла на кухню включать плиту. Я разулся, повесил куртку, из кармана достал телефон и посмотрел на два пропущенных, оба после десяти. Шторм в комнате повёл ухом. Он лежал на диване во всю длину, головой на моей подушке, и, судя по позе, лежал так давно.

Олеся разогрела ужин, рёбрышки с капустой и чай. Я сел и первые минуты ел, не разговаривая, потому что последний раз я ел в обед, между кроликом и Серебряниковым, и с тех пор прошло часов двенадцать.

— Ну, — Олеся сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем. — Что у Сани?

Я рассказал всё по порядку, начиная со звонка и «стой, Пухлежуй». Такси и жгут в аптечке она выслушала серьёзно, на Кувалде в углу дивана начала улыбаться, а когда я дошёл до «сделай обратно злую собаку», уже смеялась. Закончил я тем, как Саня стоял посреди комнаты и до него доходило, что отвезти Пухлежуя ему некому, и каким голосом он попросил.

Смеялась она, пока я не дошёл до Смолиной.

— Босиком, — повторила она. — В одном носке. И «Мих, спасибо».

— В одном носке, — подтвердил я с полным ртом.

— А ты повёз, — она покачала головой.

— А кто бы повёз? — я взял второе ребро. — Он прав, он его первую ночь не оставит. Я бы тоже не оставил.

— Ты бы и не взял такого пса, — Олеся подпёрла щёку другой рукой.

— Взял бы, — буркнул я и подумал, что взял бы, и ещё как. — Просто у меня уже есть леопард, который спит на моей подушке.

Олеся посмотрела в сторону комнаты и спорить не стала.

— А Смолина, — сказала она. — Она с ума сошла, что ли? Ты ей спать велел.

— Велел, — я отложил ребро. — Она забыла, что дежурит. Я тоже забыл. Клиника час стояла пустая, и никто не заметил, ни она, ни я. Хорошо, что вспомнила.

— И ты её оставил, — Олеся смотрела на меня.

— Она не спросила. Она поставила меня перед фактом и села за третий билет. Мне надо было её оттуда вытаскивать силой, а сил у меня к тому моменту хватало только на ключи.

Олеся кивнула, как будто ответ её устроил, и налила мне чаю. Я допивал первую кружку, когда она сказала, глядя в свою:

— А у меня тоже новости. Хорошие.

— Валерия? — насторожился я.

— Нет, — она отмахнулась. — Марина. Ты знаешь, что про наше кафе слух пошёл? По району. Сегодня две женщины с Литейного пришли, специально, им кто-то сказал, что у Марины можно с котом посидеть. С котом, Миш. Они с котом в переноске приехали на трамвае, чтобы посидеть с ним в кафе. И взяли по два кофе и по пирожному, просидели полтора часа, кот сидел на стуле.

— И как Марина? — я отодвинул пустую тарелку.

Она рассказывала это, подавшись вперёд, и водила пальцем по столу, показывая, где стояла переноска, где сидел кот и две женщины с Литейного пили кофе. Такой я её видел редко, чаще она рассказывала о работе с усталой усмешкой, отработав двенадцать часов на ногах. Сейчас усталости в ней не было совсем.

— Марина сегодня кассу считала три раза, — Олеся заулыбалась. — Стоит у аппарата и считает. Потом ко мне подошла и говорит: «Олеся, а если мы ещё два столика поставим, где ты стулья возьмёшь?» Я говорю, найду. Она говорит, найди. Миш, это Марина сказала. «Найди». Она мне месяц назад про стулья говорила, что я ей мебель порчу.

— Это хорошо, — сказал я, и это действительно было хорошо, лучше рёбрышек. — Это очень хорошо, Олесь. Значит, работает и ты была права про зверей за столиками, а Марина нет.

— Я знаю, что была права, — Олеся задрала подбородок.

— Я тоже знаю. Я просто говорю это вслух, чтобы ты услышала.

Она посмотрела на меня через стол и ничего не ответила, только подвинула мне тарелку с хлебом, хотя я не просил.

Потом она спросила про пятницу. Я сказал, что перенесли, Серебряников звонил в обед, комиссия та же и место то же, только не четырнадцатого октября, а послезавтра в десять. Олеся положила ложку.

— Послезавтра, — повторила она. — А ты мне когда собирался сказать?

— Сейчас. Вот, говорю.

— Миш, — она подняла брови.

— Я узнал в обед, — я поднял ладони. — После этого был кролик, потом Кувалда с Саней, Денисов из Бродов, билеты и потом Пухлежуй. Ты первая, кому я это говорю не по работе.

Она смотрела на меня ещё какое-то время, потом вздохнула.

— Ты готов? — она собрала со стола тарелки.

— Смолина считает, что на третьем билете я плаваю, на границе применимости. Сегодня она меня по нему уже прогнала, я четыре раза ошибся и один раз ответил. Завтра после обеда прогонит ещё раз, и пятый следом.

— Значит, готов, — заключила Олеся.

— Иди спать. Я посуду сама.

Я пошёл в комнату. Шторм лежал на диване во всю длину, на моей подушке, и когда я подошёл, открыл один глаз.

— Подвинься, — попросил я.