Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 40

Про диван Саня, выходит, не преувеличивал. Выписку Пухлежую я подписывал сам и с тех пор не заметил, как перестал видеть мохнатую сосиску под ногами.

— И вот, — Саня посмотрел на меня с той стороны стола взглядом, который он обычно приберегал для просьбы о зарплате вперёд. — Как они, Мих? Ну, Пухлежуй с Кувалдой. Кувалда всё-таки боевой. А Пухлежуй, он это, он лизнуть полезет первым делом. А Кувалда как? Ну, вдруг. Он же не знает, что это Пухлежуй.

Вопрос был правильный. Собаку, которую учили драться в яме, нельзя просто завести в квартиру, где живёт мохнатая сосиска с рефлексом облизывать всё живое.

— Слушай сюда, — я придвинул к себе журнал. — Первое. Знакомишь не дома. Дома у Пухлежуя территория, он её будет защищать, как умеет, а умеет он только облизывать, и Кувалда поймёт это неправильно. Выведи Пухлежуя во двор, на нейтральную землю, туда приведи Кувалду. Второе. Кувалду не отпускаешь. Поводок в руке, рука твёрдая, сам спокойный. Собака смотрит на хозяина, если хозяин дёргается, собака решает, что есть повод. Третье. Даёшь им обнюхаться. Не сталкиваешь мордами, просто стоишь рядом, пять минут, десять, сколько надо. Пухлежуй полезет лизаться, ты его придерживаешь. Если Кувалда напрягся, уши назад, спина дыбом, отводишь его на два шага и ждёшь, пока успокоится.

Саня шевелил губами, считая пункты.

— Четвёртое, — я загнул палец. — Кормишь порознь. В разных углах, лучше в разных комнатах, и обе миски после еды убираешь. За миску собаки убивают, а Пухлежуй ест всё, что видит, в том числе чужое. Пятое. Первую ночь они спят в разных комнатах. Одних не оставляешь. Кувалда пусть спит у тебя, Пухлежуй на кухне, дверь закрыта.

— У меня одна комната, Мих.

Про комнату я помнил. Я прикинул его однушку, в которой уже жила мохнатая сосиска, и добавил к этой картине боевого пса. Картина получалась тесная, но у собак с ямы бывали дома и похуже, а Кувалда на прогулках смотрел на Саню так, что выбор он, судя по всему, сделал давно и сам.

— Значит, Пухлежуй в ванной, — решил я. — Ему всё равно, он и в ванной что-нибудь съест.

Саня открыл рот возразить и закрыл. Пухлежуй в ванной ему, судя по лицу, не нравился, но он уже прикидывал, что именно из ванной сосиска съест за ночь, и, видимо, сошёлся на том, что мыло дешевле дивана. Я подождал, пока он досчитает.

— Шестое, самое главное. Не лезь между ними руками, если что-то пойдёт не так. Вода, тряпка, дверь, что угодно, но не руки. Кувалда ни разу не укусил человека за всё время у нас, но у него это вбито, и я не знаю, что его может переключить. Понял?

— Понял, — Саня кивнул четыре раза подряд. — Двор, поводок, обнюхаться, миски, ванная, не руками.

— Шесть пунктов, — я разогнул пальцы. — Молодец. И повтори мне их вечером, перед тем как забирать.

— Так можно? — он вскинулся. — Сегодня?

— Можно. После закрытия. Я к тому времени его выпишу, а то он у нас по журналу всё ещё лечится, и если кто-нибудь спросит, чем именно, я не найду, что ответить. Заодно прикинь, где ты его будешь выгуливать. Пёс без документов, без чипа, с рваным ухом и с мордой, по которой видно, где он работал. Первый же участковый с фантазией к нему присмотрится.

— Мы ночью гулять будем, — отмахнулся Саня. — Мы с Пухлежуем и так ночью. Он же тоже, ну, этот. Санкционный.

Я посмотрел на него.

— Откуда слово? — насторожился я.

— Смолина так говорит, — Саня пожал плечами. — Ну, не говорит. У неё в планшете. Я подсмотрел. Она, между прочим, на всех наших такое ведёт, там таблица, ты в курсе?

— В курсе, — вздохнул я. — Иди работай. Вечером заберёшь, после закрытия, и чтобы Пухлежуй к тому моменту был не голодный. Сытая сосиска, это мирная сосиска.

Саня хмыкнул и вышел. Я записал в журнале четвёртый пункт, «выписать Кувалду», и пятый, «участковый», а потом зачеркнул пятый, знакомых участковых у меня не было, а Саня всё равно будет гулять ночью.

Пикап остановился у калитки в начале двенадцатого, Денисов вылез из кабины с сумкой в одной руке и коробкой Петровича в другой. Коробку он держал ровно, обеими ладонями снизу, и когда парень за рулём протянул руку помочь, Денисов покачал головой.

Из-за калитки к нему вышел человек в выгоревшей штормовке. Коренастый, лет пятидесяти, с лицом, которое Денисов про себя определил как «работает на улице круглый год».

— Матвей, — представился человек и не протянул руки, потому что у Денисова обе были заняты. — Егерь. Хозяин велел вас встретить и проводить. Комната наверху, вторая дверь. Обедать в час.

— Кирилл Денисов, — Денисов приподнял коробку вместо рукопожатия. — Врач. Мне к нему. К коповнику. Комната подождёт.

Матвей посмотрел на коробку, сумку и на походные ботинки Денисова.

— Тогда сумку в дом, — решил он. — А коробку берите. Идти полчаса. Через ручей, там по камням, сапог у вас нет.

Он поставил сумку на крыльцо, перехватил коробку и пошёл за Матвеем, по пути повторяя про себя инструктаж, температура мха под мышкой, сквозняки считать десять минут и умножать, цвет мха записывать, огня не жечь и руками не трогать.

За ручьём начался ельник, Матвей пошёл впереди, не оглядываясь и не замедляясь. Денисов догнал его на просеке.

— Матвей, а можно спросить. Где были находки? Первые. Михаил Алексеевич говорил, что все по одну сторону от деревни.

— По эту, — Матвей показал рукой вправо и вперёд. — Зайцы у ручья. Косуля за просекой, вон там, где сушина. Птицы по всему ельнику, но больше у старого покоса.

— А скважина где? — Денисов перехватил коробку удобнее.

— У ельника, — он показал левее. — Слышите?

Денисов прислушался. Сквозь ельник, откуда-то слева, доходил ровный стук. На дятла он не походил, дятлы не стучат с таким интервалом.

— Двое с утра, — пояснил Матвей, — хозяин говорил, к вечеру пойдёт вода. Вам сюда.

Ельник кончился. Впереди лежал холм, и Денисов остановился.

Он знал, что увидит. Михаил Алексеевич рассказал все команде вчера, при всех, с рисунком на листе из журнала, стог сена ростом с дом, руки, иван-чай на плечах, Ядро, над которым в мороз стоит пар. Денисов слушал, кивал и записывал. Он помнил наизусть все стихии, перечисленные в учебнике по анатомии эфирных существ, и земляной среди них не было. Существ ростом с двухэтажный дом там тоже не было.

Стог лежал на боку. Поверх свалявшейся травы шёл живой, зеленый мох, и там, где у стога полагалось быть плечу, из мха торчали сухие бурые стебли с пухом на верхушках. Иван-чай. Отцвётший. Из-под мышки, если это была она, торчала семейка опят, Денисов принял их за нарисованные, и только подойдя ближе, увидел, что у самого крупного отломана шляпка.

Он стоял и молчал. Матвей стоял рядом и тоже молчал, он этот холм видел каждый день.

— Он дышит, — выговорил Денисов.

— Дышит, — согласился Матвей.

— Я думал, Михаил Алексеевич преувеличил. Про размер. Он иногда преувеличивает, когда хочет, чтобы запомнили.

— Не преувеличил, — Матвей сплюнул в сторону.

Денисов поставил коробку на землю, достал из неё оба термометра. Следом он вынул блокнот и посмотрел на часы.

Он обошёл стог по дуге, как учил Михаил Алексеевич, не подходя ближе, чем нужно для замера, и нашёл мышку. Мох под ней был темнее и плотнее, и от него шло тепло, которое Денисов почувствовал ладонью с расстояния в полметра. Он сунул термометр в мох, засёк время и стал считать сквозняки.

Первый сквозняк пришёл через четыре минуты. Стог приподнялся на ладонь и опустился, из-под травы у морды, потянуло тёплым воздухом с запахом прелого сена. Денисов записал время. Через шесть минут пришёл второй. Он записал и его.

Он так увлёкся, что не заметил, как рука, лежавшая до этого вдоль стога, приподнялась.

Рука была размером с него самого. Она поднялась медленно, на полметра, не больше, ладонью вниз, и пошла к земле, туда, где стоял Денисов с блокнотом. Денисов увидел это боковым зрением, повернул голову и остался стоять. Бежать было некуда, коробка была у него между ног.