Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 39

— Они снимали финансовые показатели, — выговорил я.

— Да! — она подалась вперёд, и снова выдернула руки из-под стола. — Да, и я не сразу это поняла, в этом весь ужас. Я думала, они ищут наших санкционных зверей, и я всё время ждала, когда он спросит про стену, про сову, и готовилась врать, а он спрашивал про чек.

— Каких-каких зверей? — переспросил я.

— Санкционных, — Смолина опустила глаза. — Я так называю. Про себя. Всех наших незарегистрированных. У меня в планшете так и стоит, «санкционные», чтобы если планшет кто-то откроет, то не понял.

— Понял, — кивнул я. — Дальше.

Слово мне понравилось. Оно было точное, как всё у неё, наших нелегалов действительно держали по моей санкции, и эта санкция была устная. Я отметил, что планшет со списком «санкционных» лежит у неё в сумке, а сумка каждый вечер уезжает домой, и что об этом нам тоже придётся поговорить, но не сегодня.

— Дальше я поняла, что под зверей он не копает, — она говорила уже быстрее. Ему вообще неинтересны звери, болезни и методы. Ему нужно было понять, насколько эффективна клиника. Сколько она приносит на одного врача. Сколько на квадратный метр. Жора один раз так и спросил, метраж, и я тогда впервые задумалась, зачем шпиону метраж.

— Так, это понятно, — я поднял ладонь.

— Да подождите, Михаил Алексеевич, — она перебила меня и сама на этом сбилась. — Я не закончила. Я прекратила с ними общение. Сразу, как только вы мне рассказали про Феликса. Потом про дракона. Я поняла, что в следующий разговор я могу сболтнуть лишнее просто от усталости, одно слово, и всё, и я перестала брать трубку. Он звонил ещё месяц. Потом реже. Потом он прислал сообщение, фотографию бабушкиного подъезда, без слов. Ничего не случилось. Я проверяла каждую неделю, брат ездил. Я думаю, они блефовали с самого начала, но я это поняла только сейчас, а тогда я не знала.

Она замолчала, и я увидел, что у неё дрожит нижняя губа. Слёз в глазах не было, главное она ещё не сказала, а силы на главное у неё кончались.

— Не увольняйте меня, пожалуйста, — выговорила она. — Я очень дорожу работой. Я к вам ко всем прикипела, я не думала, что смогу так прикипеть. Феликс. Нюша. Паскаль. И тут дракон, Михаил Алексеевич, живой дракон за стеной, я к нему ночью хожу, я ему «привет» говорю, вы же слышали вчера. Я не смогу обратно. Я не знаю, куда обратно.

Я встал, обошёл стол и взял её за плечи. Плечи под халатом были твёрдые, она держала спину вторые сутки и отпускать её, похоже, разучилась.

— Успокойтесь, — велел я. — Я не собираюсь вас увольнять. Наоборот. Вы очень мужественная девушка. Отличный врач, это я знал и до сегодняшнего дня. А теперь выясняется, что вы всё это время одна, молча, без помощи, противостояли Синдикату, и у вас получилось. Надо было сразу мне сказать. Сильно раньше.

Смолина покраснела. Я видел, как краска пошла от воротника халата вверх, и понял, что этого цвета на ней в клинике никто не видел.

— Я собиралась, — она не отводила глаз, но голос стал тише. — Я несколько раз собиралась. Я боялась, что вы не поймёте. Что вы услышите «передала истории болезни» и дальше слушать не будете. А вчера, когда вы при всех сказали, что доверяете мне, что мы одна команда и вы за меня, мне стало так совестно, что я ночь не спала. Я лежала и составляла этот разговор, составила раз десять. Ни одна версия не годилась, и я решила рассказать как есть.

— Это не признание, — отрезал я.

Она моргнула.

— Это не признание, это доклад, — я не дал ей вставить слово. — Вы правильно сделали, что рассказали. И вы правильно сделали, что порвали с ними, и сделали это вовремя, пока ничего не узнали, чего им действительно нельзя знать. Только это и было важно, и вы это сделали сами, без меня. Дальше моё дело. У вас проблемы из-за моей клиники, значит, это моя проблема, а не ваша.

— Но как же, — она посмотрела на меня, и в этом взгляде было больше недоумения, чем облегчения. — Они же узнали, сколько у нас пациентов. Какой чек. Штат.

— Плевать, — отмахнулся я и отпустил её плечи. — Это не секретная информация. Можно встать у окна напротив, и считать, кто входит и кто выходит. Можно посмотреть на прайс на стойке и умножить. Плюс-минус десять процентов все всё понимали и без вас. Я вам больше скажу, Флаберович с Якубсом это считали, когда открывались напротив, и просчитались, потому что чек они умножили, а руки не учли.

Я вернулся на своё место и сел. Подсчёт, который я откладывал, теперь можно было закончить.

— Вас, скорее всего, взяли не ради информации. Информация была предлогом. Вас взяли, чтобы держать на крючке. Вы один раз передали, во второй раз передадите легче, а в третий вам уже не надо угрожать, вам достаточно напомнить. Они вложились в вас на будущее. Когда им что-то понадобится по-настоящему, они не пойдут в архив за вашими двумя историями, они придут к вам и скажут: «Катя, помнишь». Так это делается. Я это видел.

— И они придут, — она сказала это без вопроса.

— Могут, — я не стал врать. — Если понадобится. Но теперь мы к этому будем готовы, и вы будете не одна, а это все меняет. Будьте уверены.

Смолина посмотрела на меня, и уголок рта у неё дрогнул. После двух ночей без сна на большее у неё не хватило, но я засчитал это за улыбку.

— Уверены? — спросила она.

— Уверен, — повторил я.

Я снова встал, потому что усидеть на месте при таком разговоре было невозможно, и снова взял её за плечи, чтобы дошло, не одна. Плечи были уже не такие твёрдые.

Дверь открылась.

— Ого! — присвистнул Саня с порога. — А чё это тут происходит?

Я убрал руки с плеч Смолиной. Сделал я это, надо признать, быстрее, чем следовало, и брови у Сани уехали под чёлку.

— Ничего, — буркнул я. — Всё хорошо. Чего хотел?

Смолина встала. Она одёрнула халат, поправила ворот, и за мгновение на моих глазах собралась обратно в Екатерину Андреевну, будто и не было двух ночей без сна.

— Я могу идти, Михаил Алексеевич? — спросила она ровным голосом.

— Да. Идите. И Екатерина Андреевна, — я дождался, пока она обернётся, — сегодня после приёма никаких ночных. Домой и спать. Это врачебное предписание.

— Да, — она кивнула и вышла мимо Сани, тот, пропуская ее, вжался в косяк.

Дверь закрылась. Саня подождал какое-то время.

— Мих. Ты чё?

— Ничего, — я сел за стол.

— Это ж Смолина, — он показал большим пальцем на дверь. — Смолина, Мих. Человек-робот. Она ж на тебя смотрит, как на анализ. А ты её за плечи. Ты чем думал вообще? У тебя Олеся.

— Перестань, — оборвал я. — Она докладывала, я слушал. Доклад был тяжёлый. Всё. Ты по делу пришёл или так?

— По делу, — Саня сел на стул, с которого только что встала Смолина, и тут же вскочил и пересел на соседний. — Я про Кувалду. Ты чё думаешь с ним делать?

Про Кувалду я думал последний раз недели три назад, когда в очередной раз проверил ему сустав и записал в карту «без динамики, выписать». Записал и не выписал, потому что забирать пса было некуда. Кувалда жил у нас в стационаре с того дня, как Саня привёл его с боёв. Курс восстановления, расписанный на полтора месяца, он давно прошёл, на прогулках проходил полный круг по двору и уже не хромал, а бои для него кончились по решению двух человек, моему и Саниному, и это решение Саня как раз и пришёл дожимать.

— Что с ним делать, — повторил я. — Ты, между прочим, его хозяин. Ты его выиграл.

— Не выиграл, а забрал за ноль, — поправил Саня. — Ну и вот. Я его домой хочу. Сегодня. Мих, он у нас в стационаре как в гостинице, ему скучно, он на Феликса смотрит, как я на телевизор. Ему нужен, двор, я, ему в конце концов, диван нужен, у меня диван всё равно Пухлежуй доедает, так хоть на двоих будут.

— Пухлежуй дома? — уточнил я. Про диван я слышал вчера в «Крапиве», но тогда решил, что Саня, как обычно, преувеличивает.

— Дома, давно, — Саня замахал руками. — Я ж вчера говорил. Я его давно забрал, мне одному скучно было вечерами, а он хоть облизывает. Он у меня диван съел, тапки, провод от зарядки, я думал, помрёт, а он только толще стал.