Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 41

Ладонь опустилась на землю в шаге от него. Толстые пальцы в травяных косах разошлись и легли на мох, он почувствовал, как под подошвами качнулась земля. Потом ладонь замерла.

— Не шевелитесь, — негромко предупредил Матвей.

Денисов не шевелился. Стог тоже. Ладонь лежала на земле рядом с его ботинком, и он видел, что самый ближний палец чуть подрагивает, ощупывает, и что-то ходит под травой.

— Он ждёт, — Матвей не двинулся с места. — Живое под рукой. Он ждёт, пока уйдёт само. Отходите, только тихо. Берите коробку.

Подняв коробку, Денисов отступил на три шага. Ладонь полежала ещё немного. Потом пальцы сжались, взяв горсть мха с землёй, рука пошла вверх, и передняя часть стога приподнялась вслед за ней. Он постоял какое-то время на локте и лёг обратно, ровно на то место, где лежал, опять пошло тепло с запахом сена.

— Он бы меня не задел? — спросил Денисов.

— Он за все время никого не задел, — отозвался Матвей. — Он поэтому и ждёт. Хозяин говорил, вам это объяснили.

— Объяснили, — Денисов посмотрел на термометр, который всё это время торчал у стога под мышкой и показывал тридцать восемь и две. — Одно дело объяснили.

Он записал температуру. Записал время второго сквозняка ещё раз, потому что первую запись смазал, когда поднимал коробку. Потом сел на пень в десяти шагах от стога, положил блокнот на колено и сказал Матвею, что останется здесь до вечера, обедать не пойдёт.

Матвей кивнул и, ещё раз посмотрев на его ботинки, ушёл к скважине.

В среду без Денисова принимали в двух смотровых. Смолина взяла левую, я правую, Люба за стойкой развела запись так, чтобы к каждому из нас шли по очереди, а Саня бегал между дверями с переносками и пелёнками, по дороге он успевал ещё и заглядывать в стационар, где Ксюша меняла воду. Люба развела запись по своей системе, тяжёлых ко мне, плановых к Смолиной. Пришедшим «просто посмотреть» она наливала чай и сажала их в конец очереди. Система работала, и к обеду мы шли с опережением на два приёма, чего при Денисове не бывало ни разу. К одиннадцати в холле сидело шесть человек, трое из них держали на коленях одинаковые серые переноски с синей ручкой.

— Крыса эфирная, Тимофей, — объявила Люба в дверь. — Хозяин говорит, кусается.

Хозяин был парень лет двадцати пяти в куртке с капюшоном, он нес крысу перед собой на вытянутых руках. Крыса была серая, крупная, с голым хвостом, который она держала торчком, и с искрой в глазах, которая мне сразу не понравилась.

— Он раньше не кусался, — пожаловался парень, ставя переноску на стол. — Ручной был. А неделю назад начал. Руку прокусил, вот, до крови. И стал по ночам грызть всё подряд, ножку стула сгрыз, провод, угол плинтуса.

Я открыл дверцу и дал крысе обнюхать перчатку. Крыса обнюхала, подумала и вцепилась в палец с такой скоростью, что я успел только отметить силу укуса. «…чешется… зубы… грызть… давит… ещё грызть…»

Я перевернул её на спину, придержал за загривок и заглянул в рот. Резцы у эфирных крыс растут всю жизнь, как у любых грызунов, а стачиваются об то, что крыса грызёт. У этой они отросли на добрых три миллиметра сверх нормы и уже уходили под нижнюю губу. Ей было больно жевать, она грызла всё, что попадалось, чтобы их сточить, а кусала потому, что зубы давили на дёсны и злили её круглые сутки.

— Чем кормите? — спросил я.

— Ну, кашей, — парень пожал плечами. — Творогом. Она любит творог.

— Она любит творог, а нужно ей дерево, — я показал ему резцы. — Видите? Она у вас не злая, она с зубной болью. Ей грызть нечего, вот она и грызёт стулья. Сейчас подпилю, и на неделю она будет ангел. А вы дома дадите ей брусок, любой, из твёрдого дерева, без лака, и минеральный камень из зоомагазина. И перестаньте её на руках носить, как гранату. Она чувствует.

Подпилить резцы эфирной крысе, это работа на четыре минуты, если крыса держится, и на десять, если нет. Тимофей держался. Крыса обиженно попискивала, но не рвалась. Когда я закончил, она сама потрогала новые зубы языком и посмотрела на меня уже без искры.

«…легче… не давит… хорошо… где дерево…»

— Готово, — я убрал крысу в переноску. — Полторы тысячи за приём и подпил. Через месяц покажете, если снова начнёт грызть плинтус.

Парень расплатился, забрал переноску и вышел в холл. Я вымыл руки и услышал, как Люба в дверь объявляет следующего.

— Кролик Шпунька, не ест третий день. Хозяйка Вероника Сергеевна.

Вошла женщина лет сорока в пальто, поставила на стол переноску и открыла дверцу. Из переноски на меня посмотрел Тимофей.

Я моргнул.

— Опять ты? — спросил я у крысы. — Или не ты?

Крыса вылезла на стол, обнюхала мою перчатку и на этот раз кусаться не стала. Потрогала языком свежеподпиленные зубы. Точно ты.

Я поднял глаза на женщину. Женщина смотрела на меня выжидательно.

— Вы что, пошутить решили? — спросил я. — Не смешно. У меня очередь.

— Что? — она моргнула. — А что? Как? Чего это?

— Ту же крысу принесли, — я показал на стол. — Я её пять минут назад подпилил.

— Не крысу, — произнесла женщина медленно, по слогам. — Кролика. Шпуньку. Вы же фамтех. Вы что, крысу от кролика отличить не можете?

— Я могу, — согласился я. — А вы?

Я взял Тимофея за загривок и поднёс к ней, хвостом вперёд. Голый хвост длиной с ладонь качнулся у самого её лица.

— Вот это, — объяснил я, — крыса.

Женщина посмотрела на хвост и на морду, а потом на серую переноску с синей ручкой из зоомагазина на углу. И только тогда подняла глаза на меня.

— А где моя Шпунька? — спросила она, и на последнем слоге у неё сорвался голос, так что «Шпунька» получилась долгая, на три «а». — Шпунькааа? Где?

Глава 17

Я убрал крысу в переноску, взял её под мышку и вышел в холл. Женщина шла за мной с открытым ртом. Люба подняла голову от журнала.

— Любовь Степановна, — я поставил переноску на стойку. — У нас крыса приехала во второй раз, а кролик не приехал.

— Не поняла, — Люба сняла очки.

— Переноска, — я поставил её на стойку. — Серая. Синяя ручка. Таких сегодня три штуки было, я видел. Парень с крысой ушёл минут семь назад.

Люба посмотрела на переноску, перевела взгляд на Веронику Сергеевну и на дверь. И тут она поняла. Люба понимает всё через какое-то время, но зато до конца.

— Ой, шо ж это, — она всплеснула руками. — Та он не ту взял! Он же со стула у окна брал, а вы на стуле у окна сидели, а ваша рядом стояла, я ж видела, они ж одинаковые обе! Он вашу Шпуньку взял, а вам его крысу оставил! И уехал!

— Как уехал? — спросила Вероника Сергеевна.

— На такси. Я ему сама вызывала, он попросил. Господи. Он же со Шпунькой уехал.

— Он это заметит, — заверил я. — Когда дома откроет переноску, а там вместо крысы кролик. Вопрос, через сколько.

— Та шо ж ждать, — Люба уже листала журнал назад. — Вот он. Тимофей, хозяин Артём, телефон есть. Сейчас.

Она набрала номер и включила громкую, я слышал длинные гудки, четыре, пять, шесть. Вероника Сергеевна стояла у стойки, прижимая к груди чужую крысу в переноске, и смотрела на телефон так, как смотрят на монитор в реанимации.

— Да? — отозвался голос из трубки. Где-то рядом шумела дорога.

— Артём, это клиника, Покровского. Любовь Степановна. Вы переноску не ту взяли. У вас в переноске кролик.

Пауза. Дорога шумела.

— Погодите, — растерялся Артём. — Как кролик. Тимофей!

Мы услышали, как что-то щёлкнуло, потом зашуршало, потом Артём сказал слово, которое Люба в журнал заносить не стала.

— Уши, — доложил он. — У него уши. Это не Тимофей.

— Это Шпунька, — крикнула Вероника Сергеевна в телефон через стойку. — Молодой человек, это моя Шпунька, вы её не трогайте, она не ест, она больная!

Люба отодвинула телефон от неё на длину руки. Крыса в переноске перестала грызть прутья и слушала вместе со всеми, и я подумал, что за одно утро её дважды осмотрели и трижды назвали не тем именем, и ни одна крыса в городе такого внимания сегодня не получит.