Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 38

Она посмотрела на него ещё раз, дольше, чем смотрят на прощание, повернулась и вошла в подъезд. Дверь за ней закрылась, он стоял и смотрел.

Потом ещё стоял. В окне на третьем этаже зажёгся свет.

Он отошёл от подъезда на десять шагов, остановился под фонарём и сказал вслух, в пустой двор:

— Дурак. Надо было целовать. Ну дурак же, а!

Он развернулся и пошёл к дороге ловить такси, и всю дорогу до дома повторял это в разных вариантах, и ни один его не устраивал.

В среду я пришёл в клинику без четверти восемь, Денисов уже стоял в приёмной с дорожной сумкой у ног, в куртке и в походных ботинках, каких я на нём в клинике не видел. Выглядел он невыспавшимся и решительным, и я не стал спрашивать, отчего. Под глазами у него лежали тени, какие копятся не одну ночь, на подбородке был порез от бритвы.

Феликс сидел на жерди в приёмной и провожал его взглядом.

— Товарищ Денисов, — проскрипел он. — Комендант напутствует. Держитесь инструкций, ведите журнал, не вступайте в контакт с неизвестными, докладывайте по расписанию. И привезите обратно всех, кого увезли, включая себя.

— Спасибо, Феликс, — Денисов поправил лямку сумки.

— И морковки, — донеслось из-за стойки. — Там же деревня! Там же огороды! Хоть одну, деревенскую, я городскую не могу больше, она резиновая.

— Паскаль, там карантин, — напомнил я.

— Так морковка ж не пет, — не сдавался Паскаль. — Морковку можно.

— Морковку привезу, — пообещал Денисов.

Петрович вышел из лаборатории с картонной коробкой, в которой стояли контейнеры, штук двадцать, с подписанными крышками, и с отдельным пакетом, где лежали пробники, два термометра и листок с порядком отбора, исписанный его почерком с одной стороны.

— Это на неделю, — он протянул коробку Денисову. — Вода с каждого уровня в свой контейнер, глубину и час писать на крышке, не на боку, бок стирается. Пробники бросать сразу, как набрали, цвет записывать через минуту, не позже. Термометр в воду, второй в мох. Снаружи держать чистыми.

— Понял, — кивнул Денисов.

— Не понял, — Петрович не отдал коробку. — Повторите.

Денисов повторил. Петрович выслушал, кивнул один раз и ушёл в лабораторию.

Я отвёл Денисова к окну.

— Теперь я. Живёшь у Сенклера, в доме, там есть комната, ешь то, что дают, Ричард кормит хорошо. К коповнику ходишь три раза в день минимум, каждые три часа лучше. Что снимаешь, температуру мха под мышкой, у него там тёплое место, я покажу на схеме. Сколько раз в час у него выходит сквозняк, это дыхание, считай десять минут и умножай. Цвет мха, если пойдёт бурым, звонишь мне сразу, не ждёшь вечера. Запрет подходить к нему касается всех в деревне, кроме тебя. Огня рядом не жечь, собак не пускать, самому ближе, чем нужно для замера, не подходить. Руками его не трогать, он тебя не услышит, а вот придавить может, если во сне пошевелится. Скважину люди Сенклера начинают бить сегодня, у ельника, ты у них принимаешь воду и разливаешь по контейнерам, как сказал Петрович. Звонишь мне утром и вечером, связь там через раз, так что выходи на крыльцо и звони, там ловит. Если что-то меняется, звонишь сразу, из любого места, хоть с дерева. Вопросы?

— Один, — Денисов помедлил. — А если он проснётся?

— Тогда ты первым об этом узнаешь. Он тебе первым делом ощупает ботинок.

Денисов посмотрел на свои ботинки.

— Шучу, — я похлопал его по плечу. — Не проснётся. У него сил нет проснуться. Твоя задача, чтобы к тому времени, как они появятся, мы знали, чем его лечить.

— Понял, Михаил Алексеевич, — он взял со стойки мою схему и сложил её вчетверо.

— Иди, — я развернул его к выходу. — Машина у двери.

Машина и правда стояла у двери, тот же пикап с хозяйства Сенклера, и за рулём сидел тот же парень, что возил Злату с мангустом. Он вышел и, взял у Денисова сумку и коробку. Денисов сел. Он посмотрел на дверь клиники, задержал взгляд, и я знал, на что он смотрел, и не обернулся. Пикап развернулся и ушёл в сторону шоссе.

Я вернулся в клинику. Люба за стойкой уже открывала запись, Ксюша мыла пол в коридоре, и на этот раз она не отступала к стене, а сказала мне «доброе утро» в лицо. В стационаре Нюша фиксировала, как Паскаль пытается открыть дверцу переноски изнутри. Всё было как всегда, и это было лучшее, что я видел за три дня.

В ординаторской я сел за стол, придвинул к себе журнал и стал разбирать день. Восемь приёмов до обеда, две операции после, и одна из них была моя, я её отложил с понедельника. Позвонить в пет-пункт райцентра насчёт медведя, заведующему лично. Гольдману тоже позвонить, он, надо думать, уже знал про командировку Денисова от Ричарда и ждал, когда я скажу сам. И заказать стабилизатор, потому что запаса нет, а в Броды мне ехать на этой неделе.

Я успел записать три пункта.

Дверь открылась без стука, и вошла Смолина. Она закрыла её за собой, прислонилась к ней спиной и посмотрела на меня так, как в первый месяц смотрела на мою картотеку.

— Михаил Алексеевич, — произнесла она. — Я была с вами не совсем честна.

Глава 16

Я отложил ручку и посмотрел на Смолину. Она смотрела на меня. Дверь за её спиной была закрыта.

— Говорите, — сказал я.

Смолина стояла у двери в застёгнутом халате, руки за спиной, и я успел отметить, что круги под глазами у неё сегодня темнее, чем вчера в ресторане, а вчера они уже были заметные. Человек не спал вторую ночь подряд. С тем, что она собиралась мне сказать, она, судя по всему, легла и с тем же встала.

— Екатерина Андреевна, — я показал на стул напротив. — Сядьте. Стоя признаются на комиссии, а у нас тут ординаторская.

Она отошла от двери, села на край стула и положила руки на колени. Потом убрала их под стол и снова положила на колени.

— Я расскажу по порядку, — произнесла она. — Вы меня не перебивайте, пожалуйста, я собьюсь.

— Не буду, — пообещал я.

— Через неделю после того, как я к вам устроилась, ко мне подошёл человек, — начала она. Жора. Мы с ним вместе работали, до того как я ушла, он остался. Он подошёл на улице, у моего дома, вечером, вежливо, как старый знакомый, спросил, как мне на новом месте, попросил показать ему пару историй болезни. Для ознакомления. Сказал, что ему интересно, как в маленьких клиниках ведут документы.

Она говорила ровно, глядя мне в подбородок.

— Я отказала. Я сказала, что истории болезни, это документы клиники и показывать их посторонним я не буду. Он ушёл. А через два дня он позвонил и сказал, что знает, где живёт моя бабушка, и что в её возрасте любое волнение опасно, а волнений вокруг одинокого человека бывает много. И что лично он, к бабушке ничего не имеет.

Я слушал и молчал, как обещал. Внутри у меня уже шёл подсчёт, но подсчёт мог подождать.

— Я испугалась, — продолжала Смолина, и на этом слове она впервые посмотрела мне в глаза. — Не за себя. Бабушка старая, она одна в квартире, брат к ней раз в неделю, а я реже. Я передала Жоре две истории болезни. Обычных пациентов. Кот с мочекаменной и хомяк с абсцессом, обе выписные, с улицы, никаких наших. Я их пересказала ему по телефону, он записывал. Ни одной бумаги я ему не дала, это было моё условие с самого начала, и он его принял.

— Это всё, что они хотели узнать? — спросил я, когда она замолчала.

— По зверям всё, — она покачала головой. — Больше он про зверей ни разу не спрашивал. Он спрашивал, сколько у нас клиентов в день. Какой средний чек. Сколько операций в неделю. Сколько человек в штате и на каких окладах. Есть ли очередь и на сколько дней. Каждый раз, когда звонил, он начинал с погоды, а заканчивал средним чеком.

Я выпрямился на стуле. Средний чек. Штат. Очередь.

Средний чек считают перед покупкой клиники или перед тем, как открыть такую же через дорогу. Ещё его считают перед тем, как решить, стоит ли она того, чтобы её давить. Из трёх вариантов мне ни один не нравился, и первый я уже проходил.