Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 37

Люба удивлённо похлопала ресницами.

— Четыре тонны, — повторил Саня. — Мих. Четыре тонны. А сколько такой стоит?

— Он не продаётся, — я налил Любе воды.

— Я не про продать, я про порядок цен. Для общего развития.

— Для общего развития, такого зверя нет ни в одном реестре, его вид не опознаёт браслет, и цены на него нет, потому что второго такого никто не видел. Считай, что бесценный.

— Бесценный, — Саня уважительно кивнул. — В смысле, бесплатный.

Люба с тревогой посмотрела на Саню, потом на меня, и я понял, что она прикидывает, не собираюсь ли я и этого зверя привезти в клинику. Я покачал головой. Четыре тонны в наш стационар не влезали, даже если вынести все клетки.

— Миш, — Олеся положила ладонь мне на руку. — А это опасно? Туда ездить. К нему.

— Он никого не ест. Он мох, грибница и норы, у него нет зубов и рта. Опасно ему, не мне. Если он погаснет, сгорит лес за ручьём, а следом остальное. Поэтому я туда буду ездить два раза в неделю, а Денисов там будет жить.

Олеся убрала руку, но не сразу, и я почувствовал, что разговор про Броды у нас тоже будет дома, следом за огурцами. При людях она не спорила, она запоминала.

— Денисов будет жить в лесу? — Ксюша обернулась к Денисову.

— В доме, — поправил Денисов. — У Сенклера. Я командирован.

— За что? — Ксюша округлила глаза.

— За дело, — ответила за него Смолина. Денисов посмотрел на неё, а она в тарелку.

Принесли закуски. Разговор кончился сам собой, потому что все взяли вилки, и минут десять я слышал только вилки и Саню, который рассказывал Ксюше, чем сельдь под шубой отличается от сельди без шубы.

Вино разлили. Пили понемногу, как я и просил, по бокалу, по половине, Люба разбавляла своё водой и говорила, что так на юге делают, и Саня немедленно спросил, можно ли ему тоже разбавить, только наоборот.

— За зверей, — провозгласил Саня, подняв бокал первым. — За всех наших. За Пухлежуя, который у нас дома доедает мой диван. За Феликса, который сейчас сидит на посту и ведёт протокол того, что нас нет.

— За Феликса, — Ксюша подняла бокал двумя руками. — Он один дома. С Паскалем и Нюшей. Он их спать уложит.

— За пет-пункт, — Люба встала, когда пришла её очередь, и голос у неё дрогнул, и она тут же рассердилась на себя и добавила: — Та шоб он стоял. И шоб вы все в нём стояли. И шоб никто больше ни за кем не следил.

Смолина подняла бокал молча. Денисов поднял свой, они посмотрели друг на друга через Любу и Ксюшу, и чокнуться не могли, далеко, и просто выпили одновременно.

— За Покровского, — Денисов поднялся, когда дошло до него.

— Не надо за меня, — поморщился я.

— Надо, — возразил Денисов, тем голосом, каким говорил на приёме. — За Михаила Алексеевича, который нас всех терпит. И который вернулся из леса и за один вечер разгрёб то, что мы за два дня наворотили. Я бы неделю разгребал.

— Ты бы вообще не разгрёб, — хмыкнул Саня.

— Я бы вообще не разгрёб, — согласился Денисов, и все засмеялись.

Горячее принесли, когда закуски уже кончились. Саня получил мясо и посмотрел на него так, что Ксюша отобрала у него вилку и вернула, проверив, что он дышит. Люба пробовала жаркое и сообщила, что у Марины лучше, но и это ничего. Петрович ел отбивную молча и методично, как делал всё. Смолина ела рыбу и молчала.

Я ел. Мясо и картошку с хлебом, то, чего мне не полагалось по режиму и чего я себе не разрешал с весны. Олеся смотрела на меня сбоку и ничего не говорила, это молчание я оценил, потому что обычно она считала мои куски. Я ел и ловил себя на том, что второй день не думаю про режим. Мне это нравилось. Завтра будет овсянка, а сегодня пусть.

Саню к вину не подпустили. Первый бокал он выпил честно, за второй потянулся, и Ксюша молча отодвинула кувшин на другой конец стола, к Петровичу, а Петрович, не поднимая глаз от тарелки, накрыл его ладонью. Саня обиделся, налил морса и объявил, что он теперь трезвенник и что об этом узнает весь квартал.

Разъезжались около десяти. Я расплатился, официант принёс сдачу и сказал «приходите ещё», и я подумал, что придём. На улице делили такси, мы с Олесей, Люба с Петровичем, им было по дороге, Саня с Ксюшей.

— А вы? — спросила Ксюша у Смолиной.

— Я пешком, — Смолина застегнула плащ. — Мне здесь недалеко, десять минут.

— Я провожу, — вызвался Денисов.

Он сказал это, не успев подумать, я это видел, и, сказав, уже не мог отступить. Смолина посмотрела на него, потом на тёмную улицу.

— Проводите, — согласилась она.

Они ушли вдвоём, в сторону от нас, не касаясь друг друга, на расстоянии полуметра. Ксюша смотрела им вслед, открыв рот, Саня закрыл ей рот ладонью и затолкал в такси.

Олеся взяла меня под руку.

— Ты это специально? — спросила она.

— Что? — я поднял воротник.

— Ресторан, — Олеся кивнула вслед Денисову и Смолиной. — Чтобы они помирились.

— Ресторан я специально для всех.

— Миш, — она сжала мой локоть.

— Ну и для них тоже, — сдался я.

Шли молча первые два квартала.

Денисов держался справа, со стороны дороги, и смотрел под ноги, на неё смотреть было пока нельзя. Вино в нём было, немного, два бокала, и от него в голове было ровно и тепло. Смолина шла рядом, сунув руки в карманы плаща, и смотрела вперёд.

— Екатерина Андреевна, — начал он на третьем квартале.

— Не надо, — обронила Смолина, не поворачивая головы.

— Я ещё ничего не сказал, — удивился Денисов.

— Вы хотите ещё раз извиниться. Не надо. Вы уже извинились, три раза, при всех, при зверях и при Любови Степановне. Хватит.

— Четыре, — поправил Денисов. — Если считать «за Покровского».

Она посмотрела на него сбоку. Он не понял, что это был за взгляд, он вообще не умел их читать, и решил договорить, раз уж начал.

— Я не извиняться. Я объяснить. Я переживал. Всё это время, с субботы, я переживал так, что не спал, потому что если это правда, то надо было что-то делать, а если неправда, то я последняя сволочь, и я не знал, что хуже. И теперь знаю. Мне очень неудобно. Вот это я хотел сказать.

Смолина шла и молчала, и он решил, что всё, сказал лишнее.

— Кирилл, — она остановилась. — Я там тоже работаю.

— Я знаю, — кивнул Денисов.

— Нет, вы послушайте. За это время у нас были Флаберович с Якубсом, потом были проверки, была журналистка, статья, говорящая сова, хамелеон, потом дракон, которого мы прячем за стеной, медведь в лесу и холм, который оказался зверем, и вот теперь ещё слежка за старшим врачом силами свиньи и хамелеона. Вы понимаете, что нормальный человек в таких условиях начинает считать совпадения через месяц?

— Я через год, — пробормотал он.

— Вот, — она вынула руку из кармана и показала на него. — Вы ещё крепкий.

Он не сразу понял, что она шутит, а когда понял, засмеялся, она тоже, и дальше они шли уже иначе. Они разговаривали. Про Мшистого и его рубец, про ласку, пошедшую на поправку, горшок не того размера, купленный Ксюшей, гортензия в нём утонет. Про Броды Смолина расспросила подробно, что там за дом и куда девать пробы, и Денисов отвечал, что связи почти нет и что дом большой, а пробы пойдут в холодильник, и слышал себя со стороны, ему нравилось, как это звучит.

Они дошли до ее подъезда и остановились.

И стало тихо.

Смолина смотрела на него, а он на неё. Потом она посмотрела на асфальт, и он тоже, и на асфальте ничего не было, кроме мокрого листа.

Молчание тянулось. Он чувствовал, что надо что-то сделать, момент уходил.

— Ну, — Смолина переступила с ноги на ногу. — Я пойду.

Денисов дёрнулся вперёд. На полшага, на четверть, он сам не понял, тело сделало это само, голова не успела запретить. Потом успела. Он остановился, выпрямился и услышал свой голос со стороны:

— Да-да. Конечно.

— Спасибо, что проводили, — она перехватила сумку в другую руку.

— Без проблем, — он кивнул. — И ещё раз простите.

— Без проблем, — повторила за ним Смолина.