Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 34

— Гражданка Смолина, — начал Феликс.

— Я не закончила. Я фотографирую документы, потому что я профессионал и мне интересно. Это всё. Мне интересно. Я двенадцать лет режу зверей, и мне до сих пор интересно, и я не собираюсь за это извиняться ни перед совой, ни перед кем.

— Принято, — проскрипел Феликс. — А стена?

Смолина усмехнулась.

— А у стены я стояла и прикидывала, где взять таран, чтобы снести её к чёртовой матери и достать уже то, что за ней.

В стационаре стало тихо, услышал, как в лаборатории за стеной Петрович двигает стул.

Денисов у клеток открыл рот, Нюша подняла голову с подстилки. Паскаль пропал, он был в переноске, я видел переноску, а его в ней не видел, он целиком стал цвета пластика. Феликс на жерди перестал моргать.

— Она шутит, — пояснил я.

— Конечно, я шучу, — Смолина повела плечом. — Я стояла у стены и пыталась с ним поговорить. Тихо. Мне было интересно, слышит ли он через стену и ответит ли. Я до этого никогда в жизни не видела дракона, у меня двенадцать лет стажа, несколько командировок, и я ни разу не видела живого дракона, а тут он лежит за кладовкой, и мне нельзя. Я подошла ночью и сказала ему «привет». Он не ответил. Он спал.

— Он спал, — подтвердил я. — Я его спрашивал. Он растёт, а когда растёт, спит.

— Вот, — Смолина кивнула. — Он спал, а сова стояла за углом и вела протокол.

— Комендант сидел, — поправил Феликс.

— Тем более, — отрезала она.

Феликс переступил на жерди. Я видел, что два пункта из трёх он про себя уже вычеркнул и что ему это неприятно.

— Звонок, — проскрипел он. — Остаётся звонок.

— Какой звонок? — Смолина обернулась ко мне.

— Ну этот, — Паскаль проявился снова, сначала глаза, а за ними всё остальное. — Про результаты! В субботу! Вы на диване лежали, с полотенцем, а он позвонил, вы долго на трубку смотрели, потом взяли и говорите: «Да». Потом: «Я же просила не звонить». Потом вам там долго говорили, а вы говорите: «Да, я всё сделала». А потом: «Нет, они ничего не поняли. Я скину тебе вечером результаты». И скинули! Я видел! Шесть файлов! Или больше, я сбился, у меня хвост отнялся.

Он выпалил это скороговоркой, слово в слово, и замер.

Смолина смотрела на него. Потом она посмотрела на меня, на потолок и закрыла глаза. Смеяться она не собиралась, но хотела.

— Это брат, — вздохнула она.

— Какой брат? — насторожился Феликс.

— Мой. Младший, — Смолина потёрла переносицу. — У нас бабушка болеет, и он ей пытается помогать, а помогать он не умеет, он в этом ничего не понимает, поэтому он звонит мне. В субботу я лежала с головой, мне было плохо, и я ему сказала с утра, чтобы он мне не звонил, пока я не встану. Он позвонил.

Паскаль сидел в переноске и вёл протокол по памяти, и память у него, надо отдать должное, была отличная. Я ждал, что будет дальше, и Смолина, судя по лицу, тоже уже поняла, что отвечать придётся по пунктам.

— «Я всё сделала», — напомнил Паскаль.

— Я всё сделала. Я на прошлой неделе ездила к бабушке и сделала ей назначения. Сама. Потому что в её поликлинике посмотрели анализы и ничего в них не поняли, у неё там врач такой, что я бы к нему кошку не повела. Они ничего не поняли, я так брату и сказала, а вечером скинула ему сканы бабушкиных анализов, шесть штук, чтобы он отвёз их другому врачу, с которым я договорилась. Это всё. Это были бабушкины анализы. Кровь, моча, биохимия и кардиограмма.

— Кардиограмма, это два файла, — подумав, заметил Паскаль. — Если развернуть.

— Паскаль, — сказали мы со Смолиной одновременно.

Он исчез.

Я посмотрел на Феликса. Феликс смотрел на Смолину, и перья у него на загривке то поднимались, то ложились.

— Вы удовлетворены? — спросил я. — Феликс, Нюша, Паскаль, если ты там. Акт, стена, звонок. Есть вопросы?

— Вопросов нет, — прошептала Нюша.

— Нет, — донеслось из переноски.

Феликс молчал ещё какое-то время.

— Вопросов нет, — проскрипел он.

— Тогда извиняйтесь, — я кивнул на Смолину. — По очереди. И не передо мной.

Первым полез Паскаль, он всегда был первым, когда можно было говорить.

— Екатерина Андреевна, — он вылез из переноски наполовину и сложил передние лапы. — Простите меня, дурака. Я к вам на кухню лез, вам гречку рассыпал, на вас с полки смотрел, я думал, вы контра, а вы бабушке анализы. Я больше никогда, честное чешуйчатое, вот чтоб мне до конца жизни одной морковкой питаться. Ну или эклеры. Ну то есть не буду, простите.

— Я тоже, — Нюша поднялась с подстилки и подошла к Смолиной, цокая копытцами по кафелю. — Екатерина Андреевна. Я предложила, и это было плохо. Я больше не буду предлагать плохое. Я буду только фиксировать. Честно.

Феликс собирался дольше всех.

Он повернулся к Смолиной всем корпусом, выпрямился, и я подумал, что сейчас будет речь. Речи не было.

— Гражданка Смолина, — проскрипел он. — Комендант приносит извинения. За метод, за выводы и за то, что назвал вас словом, которое вы не заслужили. Комендант ошибся. Комендант просит занести, что действовал в интересах пет-пункта и лично товарища главврача.

— Заносить некуда, Феликс, — отмахнулся я. — И незачем. Извинился, и всё.

— Тогда просто прошу учесть.

— Учтём, — пообещал я.

Смолина стояла перед жердью и молчала. Она посмотрела на сову, потом вниз, где у её ног стояла свинка, а из переноски торчала половина хамелеона, и я видел, как у неё краснеют уши, на этот раз без всякой злости.

— А вы нас прощаете? — спросила Нюша.

Она спросила это, задрав голову, глядя на Смолину снизу вверх, и уши у неё висели, и голос был такой, что Денисов отвернулся.

Смолина села на пол, прямо на кафель, и Нюша тут же сунулась к ней под руку и прижалась боком.

— Ну конечно, прощаю, — выдохнула Смолина, и голос у неё был совсем не такой, как на приёме. — Конечно, я прощаю. Что вы, в самом деле. Ну кто бы вас не простил.

Паскаль перебрался из переноски ей на колено, оттуда на плечо и обвил шею хвостом, устроился и затих. Феликс слетел с жерди последним. Он неуклюже опустился на пол рядом с ней, боком подобрался ближе и накрыл её спину крылом.

Я сидел на табурете и смотрел. Старший врач моей клиники сидела на полу стационара со свиньёй под мышкой и хамелеоном на шее, сверху её накрывала сова, и ей это, судя по лицу, нравилось.

Денисов улыбался.

Оставался Денисов. Он стоял у клеток и смотрел на Смолину с совой на спине с таким лицом, будто ему показали снимок, на котором всё в порядке, а он ждал перелома. Врач он был хороший, я это знал, и знал, что у него есть одно слабое место, он верит в то, что видит, без поправки на то, что видит не всё. На приёме это лечится вторым мнением. Здесь второго мнения он не спросил.

— Так, — я повернулся. — Теперь ты, Денисов.

Улыбка у него сошла. Он посмотрел на меня, и я видел, как краска уходит у него с лица от лба к подбородку.

— Подойди, — велел я.

Он подошёл. Встал передо мной, между табуретом и Смолиной на полу, и руки опять держал по швам.

— Я тебе говорил, что Екатерина Андреевна ни в чём не виновата?

— Говорили, — Денисов не отвёл глаз.

— Я тебе говорил, чтобы ты это прекратил?

— Говорили, — Денисов сглотнул. — Михаил Алексеевич, вы говорили, я помню, я не спорю. Но всё выглядело очень убедительно. Она уходит с работы в два, у неё выходные ровно в те дни, когда к нам приезжают, у неё планы на субботу, она не говорит какие, она из Синдиката, у неё планшет с записями про всех нас. Тут столько совпадений, что я…

Он замолчал на полуслове. На приёме он умел договаривать самые неприятные вещи хозяевам, ровно и до конца, и я хотел, чтобы он договорил и здесь.

— Что ты? — я ждал.

— Что я стал считать, — он опустил глаза. — Я не хотел. Оно само.

— Само, — повторил я. — Кирилл, ты врач. Ты знаешь, что такое совпадения. Ты по учебнику знаешь, что три случая подряд ещё не серия, это погрешность. Ты мне сам это объяснял, с цифрами.