Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 33

— Ти-хо! — я встал.

Оба замолчали. Смолина отвернулась к окну, Денисов к клеткам. Я смотрел на них и складывал то, что видел. Денисов бледнеет и не отступает, хотя отступить ему выгодно, он это понимает и всё равно стоит. Смолина злится сильнее, на него одного, на Феликса она даже не повысила голос. У этих двоих нет причин делить что-то, а они делят, весь вторник, и хамелеон тут только повод. С хамелеона оно только началось.

Ладно, Покровский. Начнём с хамелеона.

— Саня, — я обернулся к клеткам. — Ты в этом участвовал?

— Я? — Саня даже руку к груди приложил. — Мих, я узнал сегодня утром, вместе со всеми. Я вообще в понедельник дома был.

— Любовь Степановна? — я повернулся к двери.

— Та шо вы, сынок, — Люба всплеснула руками. — Я их разнимала, я не участвовала.

— Ксюша!

— Нет! — донеслось из коридора. — Михаил Алексеевич, я ничего, я только слышала, как они ночью заседали, я думала, это про профсоюз!

— Петрович? — позвал я погромче, чтобы дошло до лаборатории.

Петрович вышел из лаборатории на голоса и встал в коридоре за Ксюшей. Он посмотрел на меня поверх её макушки и молча покачал головой.

— Хорошо, — я кивнул. — Тогда все, кто не участвовал, выходят. Любовь Степановна, у вас клиентка, займитесь ею, я потом посмотрю кота. Ксюша, Саня, Петрович, у вас у всех есть дела. Остаются участники.

— А я? — спросил Денисов.

— А ты участвовал, — отрезал я. — Тебя назвали.

Люба ушла первой, уводя Ксюшу за рукав. Петрович исчез в лаборатории, не сказав ни слова. Саня уходил последним, медленно, и у двери обернулся на Феликса.

Дверь стационара закрылась, я услышал, как Саня за ней говорит Ксюше, что он же говорил.

Я подвинул табурет от стены, сел напротив жерди, чтобы быть с Феликсом на одном уровне, и упёрся локтями в колени. Смолина осталась стоять у окна, Денисов у клеток, между ними было три метра прохода, и ни один не сделал шага, чтобы это расстояние сократить.

— Так, — обратился я к сове. — Теперь ты. Рассказывай, что ты устроил.

Феликс повернул ко мне голову. Глаза у него были круглые и жёлтые, как всегда, он смотрел мне в переносицу, чуть выше глаз, так он смотрел, когда собирался говорить долго.

— Товарищ главврач, — проскрипел он. — Позвольте напомнить. На прошлой неделе, ночью, комендант докладывал вам по двум пунктам. Пункт первый, гражданка Смолина сфотографировала на телефон секретный акт осмотра пациента Мшистого, обе стороны. Пункт второй, гражданка Смолина в ночное время находилась у стены кладовки и вела разговор вполголоса с объектом, который за стеной. Вы это помните?

— Помню, — подтвердил я.

— И что вы тогда сказали, товарищ главврач? — Феликс наклонил голову набок.

— Я тогда сказал, что следить за людьми неэтично. Что Екатерине Андреевне мы доверяем. И что тебе я поручаю присмотреть за ней тихо, без протоколов вслух и без пикирования. Паскалю я отказал. Я всё сказал правильно, Феликс, у меня с памятью хорошо. Дальше.

Феликс помолчал. Он переступил на жерди с лапы на лапу.

— Комендант принял поручение к исполнению, — Феликс распрямился. — Однако комендант вынужден был учесть, что вы, товарищ главврач, с субботы находились в разъездах. Гольдман, Броды, лес. Вам было некогда. И комендант, взвесив обстановку, проявил инициативу.

— Какую? — я подался вперёд.

— Наблюдение было расширено на внеслужебное время объекта. Своими силами.

Я перевёл это с совиного. Он получил приказ смотреть в клинике, решил, что в клинике мало, и расширил. В других случаях он называл это инициативой снизу, когда инициатива была не его.

— То есть ты отправил Паскаля к ней домой, — подытожил я.

— Я не отправлял, — отчеканил Феликс. — Товарищ Паскаль вызвался. Комендант не возражал.

— Он кивнул! — донеслось из переноски. — Кивнул, я видел, вот так, — Паскаль высунул голову и кивнул, длинно, всей шеей. — Это в переводе с совиного значит «вперёд, товарищ, родина тебя не забудет». Я ж не сам! Я под натиском!

— Ты под натиском кивка, — уточнил я.

— Так кивок кивку рознь, товарищ главврач! — зачастил Паскаль. — Комендантский кивок, он знаете какой? Он с весом.

— А ты, Нюша? — я повернулся к подстилке.

Нюша лежала, уткнув пятачок в передние копытца, и на меня подняла только глаза.

— Я предложила, — прошептала она. — Один раз. Проверить. Михаил Алексеевич, я была против, я им сказала, что вы запретили, а после я поняла, что я боюсь сильнее, чем против. И предложила. Один раз, в субботу. А потом Паскаль пошёл ещё раз в понедельник, но это уже не я.

— В понедельник я сам, — подтвердил Паскаль. — По зову сердца.

— По зову форточки, — поправил я.

Смолина коротко выдохнула носом, это было почти смешком.

Я сидел и смотрел на них по очереди. Сова проявила инициативу, хамелеон вызвался. Свинка предложила один раз, потому что боялась. Всё это они провернули за моей спиной, при запрете, и все трое теперь сидели с таким видом, будто их застали за чужой миской. Диверсионная группа. Саня был прав.

— Ну и что вы теперь? — спросил я.

Паскаль высунулся из переноски по плечи.

— Я осознал, — сообщил он. — Товарищ главврач, я всё осознал, я больше не буду, я ж не со зла, у меня организм холоднокровный, мне в сентябре тепло нужно, я к форточке подошёл, а там гречка, а там она, а там печенье, я ж не железный, я…

— Паскаль, — я поднял ладонь.

— Всё. Осознал. Каюсь, — он втянул голову в переноску.

— Я тоже, — прошептала Нюша. — Я не должна была предлагать. Я знала, что нельзя, и предложила. Я виновата, Михаил Алексеевич. Я не фиксировала, я участвовала. Я вру, когда говорю, что фиксировала.

Феликс на жерди распрямился во весь рост, распушил перья на груди и снова их пригладил.

— Комендант признаёт, — объявил он, — что расширение наблюдения на внеслужебное время было произведено без санкции. Комендант признаёт нарушение приказа. Комендант готов понести ответственность в установленном порядке.

— В установленном порядке, — повторил я. — Хорошо. Только каетесь вы не тому. Я вам не потерпевший. Вон потерпевшая стоит.

Я показал на Смолину.

Паскаль втянул голову, Нюша спрятала пятачок. Феликс посмотрел на Смолину, потом на меня, потом снова на нее, и я увидел, как он собирается.

— А я всё ещё считаю, — проскрипел он, — что она предательница.

— Что⁈ — Смолина оторвалась от окна.

— Феликс, — предостерёг я.

— Я не отказываюсь от своих слов, — отчеканил Феликс. — Факты не опровергнуты. Акт сфотографирован. Стена прослушана. Звонок состоялся. Комендант извиняется за метод, но не за выводы. Выводы стоят.

Я закрыл глаза и, досчитав до трёх, открыл их. Совиная логика была безупречна, в этом и была беда. Он действительно так думал, он не мог иначе, и извиняться за метод он тоже собирался всерьёз, у него одно другому не противоречило.

— Екатерина Андреевна, — начал я, глядя при этом на Феликса. — Давайте я скажу, а вы поправите. Я понимаю, что у вас были причины фотографировать акт. Я понимаю, что у вас были причины ночью подойти к стене. Я бы никогда в жизни вас об этом не спросил, потому что я вам доверяю, и это не фигура речи, я вам доверяю пациентов и клинику, когда меня нет. Но вот эти трое, — я показал на жердь, потом на пол, где были остальные двое. — Они вас не спрашивали, они за вами следили, и теперь у них в головах не та картина. Не могли бы вы им рассказать. Не мне. Им.

Смолина смотрела на меня долго. Потом она отошла от окна, подошла к жерди ближе, Феликс от неё не отступил.

— Акт, — начала она, обращаясь к сове. — Акт я сфотографировала, потому что дома я разбираю самые интересные наши дела. Не все, только те, где я чего-то не понимаю. Мшистого я не понимала. Рубец от фиксатора под мхом я видела в первый раз в жизни, и я хотела посмотреть на схему дома, спокойно, со справочником, а не в шкафу при свете телефона. Я не знала, что за мной наблюдают. Я думала, что я одна.