Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 28

Три месяца профессора с чемоданами ходили по его спине и брали с неё пробы мха. Прибор размером с чемодан показал им ровно то, что показывал мне ботинок: тепло.

Вторая рука пошла вниз. Я увидел это сверху: она опускалась к земле у подножия, туда, где лежал медведь, медленно, ладонью вниз, растопырив травяные пальцы, и остановилась в полуметре над медведем. Замерла.

Пальцы чуть шевельнулись, будто щупали воздух, и рука отошла в сторону, на два метра, и легла на пустую траву. Медведь под пустым пакетом не пошевелился, он спал, и по тому, как поднимался у него бок, я видел, что дышит он ровно.

Волны от него не шло. Я потянулся, по привычке, и упёрся в то же, во что упирался ночью, когда светил фонарём за медведя, в ельник: ни в чём. Он был слишком большой, чтобы я его услышал, или слишком медленный.

Матвей стоял с опущенным ружьём и с открытым ртом. Ружьё было стволом в землю, и пакет с него слетел. Сенклер стоял с телефоном в руке, он так и не убрал его, и смотрел вверх, на меня. Гольдман сидел на пне. Пень остался на месте, на спине, между лопатками, и Гольдман сидел на нём, выше меня, придерживая кепку, и улыбался.

Я перевёл дыхание. Дрожь в руках прошла, я заметил это только сейчас.

— Представляю вам вашу хворь, — сказал я с ладони. — Лесной Коповник.

Глава 12

— Осторожней! — крикнул Гольдман.

Кричал он с пня, сверху, не отпуская при этом кепку. Матвей перехватил ружьё за ствол, будто собирался им отмахиваться, и задрав голову спросил:

— Док, а он вас не съест?

— Вы безумец, Михаил, — сухо произнёс Сенклер. Телефон он так и держал в руке.

Ладонь подо мной не шевелилась. Я сидел, а напротив, в складках травы, на меня с прежним вниманием щурились маленькие глаза, без всякого желания что-нибудь со мной сделать. Я знал этот взгляд. Так на меня смотрят пациенты, которым уже плохо, но ещё не больно.

— Матвей, ружьё совсем уберите, — велел я. — Разрядите и положите к сумке. Он никого не ест. Это самое доброе существо на свете, я других таких не знаю, и я вам сейчас объясню, почему.

Матвей посмотрел на Сенклера. Сенклер кивнул, не отводя от меня глаз, и Матвей переломил ружьё, вынул патроны и отнёс его к сумке. Я устроился поудобнее, подобрав под себя ноги, и начал.

— Это эфирный великан. В той литературе, что мне попадалась, его называют коповником, от копны. Ростом с двухэтажный дом, если встанет на задние лапы, весом под четыре тонны. Класс ферал, Ядро четвёртого-пятого уровня, стихия земляная. Выглядит, как вы сами видите, как стог сена, которому приделали руки. Под этой травой и мхом костяк, вот здесь, — я постучал костяшками по сгибу пальца, где под сеном лежало твёрдое. — В груди Ядро, и оно настолько тёплое, что в мороз над ним стоит пар. Летом у него на плечах цветёт иван-чай, вот он, отцвёл уже. К осени в подмышках идут опята, вот они, у него под мышкой, я их отсюда вижу.

Гольдман вытянул шею, разглядел опята и хмыкнул.

— Морда широкая, глаза маленькие, видит плохо, — продолжал я. — Он поднёс меня к лицу, чтобы разглядеть. Но размер тут ерунда. Он смертельно боится кого-нибудь раздавить, вот что в нём главное.

— Кто боится? — не понял Матвей.

— Он. Перед каждым шагом он кладёт ладонь на землю и ощупывает место, куда собирается наступить. Так он проходит триста метров за час. Если под ладонью что-то живое, он садится и ждёт, пока оно уйдёт само. Может так ждать сутки. Вы видели, как он опустил и убрал вторую руку к медведю? Ему медведь мешал. Он его не тронул, потому что тронуть для него страшнее, чем сидеть.

Все посмотрели на вторую руку. Она лежала на траве в двух метрах от медведя, ладонью вниз, и с кипрея на ней сыпался пух.

— Откуда вы это знаете? — спросил Сенклер.

Ответить на вопрос я не мог. Одного такого я видел, в прошлой жизни, в лесхозе, куда меня вызвали к лосям, а показали холм. Тому было лет двести, и он умирал. Тогда, лет через двадцать после этого дня, коповник в базе браслета уже стоял, с картинкой и с описанием, в лесхозах их знали и берегли. Что случилось с тем холмом, я хорошо помнил, он погас за зиму, а вокруг него лес сошёл на нет за два года, птицы первыми, за ними всё остальное. Спасти его тогда никто не пробовал, потому что никто не знал, с чего начинать.

— Читал, — я пожал плечами. — И видел одного. Давно.

— Где? — Сенклер не отступал.

— В лесхозе. Ричард, это неважно. Важно, что я знаю, кто он и как устроен. Такие заводятся в некоторых лесах, после того как там появляются аномальные звери. Все ваши петы, фералы и фамильяры, это аномальные звери, с них всё началось, и где их много, там иногда вырастает вот это. Природа его до конца не изучена, но кое-что известно.

— Что? — произнёс Сенклер.

— Он держит на себе лес, буквально. В этой траве у него на спине и на боках норы полёвок и ежей, в кипрее гнёзда, под мышками, кроме опят, грибница, через неё он кормится, как мы дышим через кожу. Ест он то, что лес роняет ему на спину, лист и хвою, а пьёт снизу, для этого он и ложится над водой. Ключи, Матвей, тут всё-таки есть, только греют не они. Он на них лёг, чтобы пить. Зверьё в нём зимует, как в стогу, и от их тепла и возни он держит Ядро ровным, а птицы чистят ему траву от паразитов. Он защищает зверей от напастей, а сам живёт зверями. Он и есть сам лес, Ричард. Всё, что у вас тут четыре месяца дохло, дохло не рядом с ним. Оно дохло из-за него.

Сенклер молчал. Матвей смотрел на холм, приоткрыв рот.

— Он болен, — я похлопал ладонью по травяному пальцу. — Три месяца он лежал и не шевелился, вы сами это видели, только не знали, на что смотрите. Живое из него ушло. Я не знаю, что было первым, болезнь или пустота, но сейчас у него внутри пусто, и Ядру не за что держаться. Оно гаснет. А гаснущее Ядро с пятого уровня, хватается за ближнего. Оно тянет энергию из соседних Ядер. Начинает с птиц, они мелкие и садятся прямо на него. Дальше зайцы, лисы, косуля, и все они, заметьте, ложились рядом, потому что тепло, и тут же их выпивало. Следом мангуст, а это уже деревня, последний двор у ельника. И медведь. Медведь шёл греться и лёг бы ему под бок, и его бы выпило к утру, как косулю. Вот ваша эпидемия. Ни одного микроба.

Я помолчал, потому что горло пересохло, воды у меня с собой не было. Конечно, после потери одного холма лес просто так не вымирает, но пока этой информации им хватит.

— Ядро гаснет, следом гаснут Ядра всего леса. Если он потухнет, Ричард, у вас за ручьём через два года будет мёртвый лес. Не такой, как сейчас, а совсем. Я это видел.

Сенклер убрал телефон в карман. За пять минут он пошевелился впервые.

— Михаил Алексеевич, — сказал Гольдман. — Вы так и не сказали, на чём я сижу. Я догадываюсь, но хочу услышать это от врача.

— На спине, — отозвался я. — Между лопаток, где я вчера сидел с котлетами. Пень врос ему в спину, он с ним лет тридцать. Слезайте, Давид Маркович. Аккуратно, по склону, с той стороны, где ельник, там он положе. За кипрей держитесь, он выдержит.

Гольдман встал с пня, огляделся, выбирая, куда ступить, и пошёл вниз, придерживая кепку одной рукой и хватаясь за кипрей другой. Пень поехал с ним на полметра. Гольдман остановился, посмотрел на пень, сказал ему что-то вроде «ну-ну» и пошёл дальше, уже не оглядываясь, он спустился на траву без единого падения. Внизу он отряхнул полы куртки и посмотрел на меня, и по его лицу было видно, что он уже прикидывает, как будет рассказывать об этом за столом.

Я положил ладонь на травяной палец рядом с собой и легонько толкнул вниз.

Ладонь поплыла к земле.

Внизу я спрыгнул на дёрн, ноги подо мной подогнулись, я сел на траву раньше, чем собирался. Отдача от медведя никуда не делась, я просто забыл про неё на ладони. Я остался сидеть, привалившись плечом к травяному пальцу, толщиной с бревно, и положил на него ладонь.