Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 29
Ночью я упирался в ничто. Сейчас я не торопился. Я держал руку на тёплом сене и ждал, и через полминуты, когда я уже решил, что упрусь в то же самое, дошло.
«…устал…»
Одно слово, тяжёлое и медленное. Я ждал дальше. Матвей за спиной переступил, Сенклер сказал ему что-то вполголоса, и Матвей затих. Прошла ещё минута.
«…лечь…»
И через минуту:
«…спать…»
Вот почему ночью я ничего не слышал. Медведь говорил мне четыре слова за минуту, мангуст сыпал ими без счёта, а этот ронял одно слово в минуту, и слушать его надо было так, как слушают через толстую стену, прижав ухо и не дыша. Я прижал ладонь плотнее.
— Спать нельзя, — произнёс я вслух и толкнул в ладонь то же самое, спокойно, без нажима. — Тебя надо осмотреть. Понимаешь? Осмотреть.
Ответа не было долго. Потом:
«…ты…»
Слово было вопросом, я это понял по тому, как оно повисло.
— Я врач, — сказал я. — Я лечу зверей, которым плохо. Тебе плохо. Ты давно лежишь, ты пустой, у тебя гаснет вот здесь, — я приложил вторую ладонь к собственной груди, хотя видеть этого он не мог. — Я пришёл тебя лечить. Для этого мне нужно тебя посмотреть. Потрогать. Взять с тебя кусочки. Больно не будет.
Я говорил зверю, а слушали их трое человек у меня за спиной, я это понимал, но не мог остановиться. Тому холму в лесхозе никто ничего не объяснял, и он погас, не узнав, что его вообще заметили.
Ответа минуты две не было. Гольдман за спиной кашлянул. Я не оборачивался.
«…ложусь… ты… смотри…»
И ещё, с большим промежутком, так тихо, что я не был уверен, слышал ли:
«…сил нет…»
— Хорошо, — я кивнул, хотя кивка он не видел. — Ложись. Я посмотрю сам.
Я снял ладонь с пальца и отполз от руки на пять шагов, на всякий случай.
— Отойдите все к сумке, — велел я через плечо. — Он сейчас ляжет.
Ложился он долго.
Первой поднялась та рука, на которой я сидел. Она повисла в метре над землёй рядом с прежним местом и легла не сразу, пальцы разошлись и пошли по траве, ощупывая её, и только когда под ними не оказалось ничего живого, рука опустилась и вдавилась в дёрн. Вторую, ту, что лежала у медведя, он тоже отвёл дальше, на три метра, там ощупал и положил. Потом он сел ниже. Кипрей на плечах закачался, с него посыпался пух и полетел на нас.
— Ого, — выдохнул Матвей.
Сенклер сказал своё слово, то же, что кричал, когда я лез в лаз. Гольдман снял кепку и произнёс, глядя на это снизу вверх:
— Я, знаете ли, считал, что видел всё. Скажем так, я ошибался.
Голову он опустил последней, к ельнику, к первым ёлкам. Она легла на землю щекой, и повернулась ко мне, глаза в складках закрылись не сразу. Земля осела. Дёрн на спине пополз, сомкнулся, кипрей встал, и через минуту перед нами стоял тёплый холм, тот самый, на котором мы ели котлеты, только теперь пень на вершине стоял криво, а со стороны ельника из дёрна торчала голова размером с телегу, с закрытыми глазами, и на морде у неё лежал сухой лист.
Я встал и подошёл.
Браслет я навёл на голову, в упор. Окно развернулось над запястьем, помигало и дало красную рамку.
[ОШИБКА БАЗЫ ДАННЫХ: ВИД НЕ ОПОЗНАН — Класс: — — Ядро: Уровень — — Эфир: земля — Состояние: —]
Статов не было, уровня тоже, зато стихию браслет всё-таки поймал, для этого ему хватило одного тепла. Пульс Ядра он взял не сразу, восемь ударов в минуту. У мангуста было сорок два, у медведя ночью, в самом плохом состоянии, тридцать. Восемь, и на каждом третьем-четвёртом ударе провал, я видел его на кривой, длинный, как будто Ядро забывало ударить и вспоминало.
— Это плохо? — спросил Матвей. Он подошёл и встал у меня за плечом, глядя на окно.
— Для мангуста это была бы смерть. Для него не знаю, у него нет нормы. Но провалы везде одинаковые.
Я убрал браслет и стал делать то, что умел без него.
Под мышку я залез рукой по локоть. Там было тепло, суше, чем снаружи, и мох там был другой, короткий, рыжеватый, а под ним шла белая грибница. Я вытащил её на пальцах. Опята росли из неё.
Дыхание я считал по тому, с каким промежутком выходил воздух из его отверстий, похожих на носовые, раз в четыре минуты, ровно, глубоко. Лёгких у него нет, но Ядро циркулирует и должно держать температуру. Глаз он открыл, когда я тронул веко, и закрыл, когда отпустил.
На нажим у основания головы отозвался, вяло отвёл голову на сантиметр. Трава на спине была сухая, мёртвая, в горсти ломалась, и только на боках, ближе к земле, ещё держалась зелёная. На затылке, под ёлкой, где не сохло, я нашёл прель, там мох слежался в тёмный войлок, и пахло от него погребом.
Пакеты для образцов я доставал по одному. Я взял соскоб сухой травы со спины и соскоб мха из-под мышки, потом отломил кусок грибницы, а один опёнок положил отдельно, целиком, с ножкой.
Земля из-под ладони, там, где он её только что вдавил, пошла в пятый пакет, войлок с затылка в шестой, горсть сухого мха с плеча в седьмой. Каждый пакет я подписывал маркером, тем самым, который Феликс в воскресенье обнюхал на предмет спирта, и складывал в наружный карман сумки. Пакетов в наборе было десять, три я оставил про запас.
Я взял в пробирку воду. Она сочилась из-под головы, между дёрном и землёй, там был ключ, и коповник лежал над ним ртом. Пока я ползал по нему, я слушал. Живого в траве не было. Птица не поднялась, когда я лез в кипрей, и мышь не шарахнулась из-под руки. На боку я нашёл одну старую нору, с гладким входом, и сунул в неё пальцы, там было пусто и сухо, стенки крошились. Хозяин ушёл давно, ещё летом. Всё, что должно было в нём жить, из него ушло, и он лежал пустой.
— Зимой тут всегда шевелится, — тихо проговорил Матвей у меня над ухом. — Мыши, птицы. Стог живой, отец говорил. Идёшь мимо, а он шуршит. А с осени тихо. Я думал, замёрзли.
— Не замёрзли. Ушли. — Я вылез из кипрея и отряхнул руки. — Они первыми почуяли, что он гаснет. У них на это нюх лучше моего браслета.
Сенклер стоял у сумки, рядом с ружьём, и смотрел на голову в дёрне. Потом он посмотрел на медведя, потом на меня.
— Что с ним делать, — произнёс он.
— С ним потом, — ответил я. — Ричард, у меня нет на него сил, и стабилизатора. Я весь стабилизатор влил в медведя, а силы ушли туда же. Медведь в первую очередь. Его надо снять с этого холма, пока он не проснулся и не лёг обратно греться.
Из-за ручья, с той стороны брёвен, донёсся мотор, и голоса.
— Пришли, — Матвей обернулся на звук. — К брёвнам пришли.
Они перешли через брёвна гуськом, шестеро, в одинаковых оранжевых жилетах поверх ватников, и первые двое несли верёвку и свёрнутый брезент, а за ними шли четверо с жердями. За ручьём, у дороги, стоял пикап, а за пикапом что-то низкое и широкое на гусеницах, с площадкой вместо кузова. Первый из шестерых, седой, с обветренным лицом, шёл, глядя под ноги, и поднял голову только на покосе.
Он увидел голову в дёрне и остановился. Остальные пятеро уткнулись в его спину и тоже остановились.
— Ричард, — седой не повышал голоса. — Это что?
— Это лес, — отрезал Сенклер. — Работайте.
Седой посмотрел на голову ещё раз, снял шапку, надел обратно и пошёл к медведю. Пятеро пошли за ним, и никто из них больше не смотрел на холм, только один, самый молодой, оглядывался через каждые три шага, пока седой не сказал ему что-то короткое.
Дальше командовал я.
— Брезент стелем вдоль него, с той стороны, где спина. Не за лапы. Никто не берёт его за лапы, у него плечо вывернется, и вы его убьёте. Катетер сниму сам, отойдите от передней. Голову держит один, вот вы, обеими руками под челюсть, и не отпускаете. Переворачиваем на счёт три, все разом, за шкуру на загривке и на крупе. Кто дёрнет раньше, тот пойдёт нести его один.
Катетер я вынул, пережал вену пальцем и держал, пока не перестало сочиться. Ядро под ладонью билось ровно, провал на двадцатом ударе остался, но не углубился. Он спал крепко, отдача от стабилизатора и сон вместе, и это было единственное, что играло нам на руку, в бодром состоянии эти полтонны никто бы никуда не понёс.