Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 26

— Тогда либо так, либо никак, — ответил я.

Я говорил ровно, без нажима, и знал, что это слышно.

— Дальше я ничего делать не буду, Ричард. Ни здесь, ни в деревне. Вообще. Соберу сумку и уеду с Давидом Марковичем, и вы получите в конверте ровно то, что получали три месяца, лес как лес. Я приехал сюда, потому что у вас умирают звери, и вот один из них лежит у моих ног живой. Мы лечим всех аномальных зверей. Одними петами я никогда не ограничивался и начинать не собираюсь. Мне всё равно, ферал он, пет или фамильяр, и всё равно, чей он, ваш, ничей или государственный. Он дошёл до меня сам. Этого достаточно.

Глава 11

Сенклер смотрел на меня. Матвей смотрел на Сенклера.

Про сумку я сказал правду наполовину. Собрать её я мог, уехать тоже, а вот оставить здесь этого зверя, который лежал у моих ног и дышал через хрип, я уже не мог, и Сенклер, скорее всего, это понимал. Блеф стоил столько, сколько в него верили. Я держал лицо.

— Вот с этим я согласен, — отозвался Гольдман.

Он сказал это легко, как говорил про переправу, и сдвинул кепку на затылок.

— Ричард, я тебе не советчик, это твой лес и твой медведь. Но с формулировкой я согласен — всех, и петов тоже. Скажем так, мне нравится, как это звучит. Расходы, если что, я оплачу. Считайте, что вездеход уже мой.

— Ничего не надо, — буркнул Сенклер.

Он вынул из кармана телефон, посмотрел на экран, поднял его выше, ловя связь, и нашёл её на два шага левее, у ёлки.

— Это я, — сказал он в трубку. — Всех, кто в гостевом доме, к ручью. С верёвками и с брезентом. Пикап туда же. И вездеход. Какой найдёте, у Игнатова стоит, скажите, я просил. Сколько? Через час чтобы были у брёвен.

Он убрал телефон и посмотрел на медведя.

— Час, — бросил он мне. — Дальше от брёвен сюда они пойдут пешком. Вездеход через ручей не пройдёт, там дно песок, увязнет.

— Час у него есть, — ответил я.

Я в этом не был уверен, но сказать это надо было вслух.

Гольдман тем временем обошёл медведя по дуге, не приближаясь, и остановился с той стороны, где была морда. Он смотрел на неё, заложив руки за спину, так же, как смотрел на мохнача у себя на кухне, с тем же вниманием и без всякого страха, и я подумал, что страх у этого человека, скорее всего, отмер за ненадобностью много лет назад, вместе с привычкой спрашивать разрешения.

— Он меня слышит? — спросил Гольдман.

— Нет, — я уже доставал из сумки аптечку. — Он спит. Почти. Давид Маркович, отойдите, пожалуйста, на два шага. Вы мне свет закрываете.

Он отошёл, свет лёг на лапу.

Я поставил катетор в переднюю лапу, в вену на внутренней стороне, выше запястья. Вена у медведя была как шланг, промахнуться было трудно, трудно было её найти под шерстью, я выстригал шерсть ножницами из аптечки, по клочку, пока не увидел кожу. Кожа была серая, толстая, и игла вошла в неё с усилием.

Пакет нужно было куда-то повесить. Гвоздей на холме не было.

— Матвей, — я не поднимал головы. — Ружьё. Стоймя, прикладом в землю. Держите вот так и не двигайтесь.

Он посмотрел на ружьё, потом на пакет у меня в руке и на Сенклера. Сенклер кивнул. Матвей воткнул приклад в дёрн, взял ружьё за ствол обеими руками, как держат жердь, я повесил пакет на мушку. Ремень я захлестнул вокруг ствола, чтобы пакет не соскальзывал. Ружьё в его руках стояло ровно, лучше любого штатива, я таких штативов в жизни не видел, и он не спорил.

Стабилизатора я развёл всё, что было, остаток начатой ампулы и целую, обе в один пакет физраствора. На пятый уровень, на полтонны, этого было мало. Я знал это, когда разводил, и знал, что другого нет. Доза, рассчитанная на такое Ядро, была бы вчетверо больше, а такого зверя в клинике я держал бы под капельницей трое суток, меняя пакеты по часам. Здесь у меня был один пакет и один час.

Капли пошли.

Я сел рядом с ним на землю, положил ладонь на грудь, туда, где билось Ядро, и стал греть.

С мангустом это было проще. Мангуст был шесть килограммов, и тепло, которое я толкал в него, доходило целиком до Ядра. Оно лежало глубоко, под слоем мышц и жира, и было пятого уровня, и то, что я толкал, уходило в него без остатка и без ответа.

Я толкал ровно, без слов, как всегда, и чувствовал, как оно уходит. Провалы стали короче минут через десять. Через пятнадцать я понял, что мне холодно, хотя земля подо мной была тёплая, а солнце вышло. Через двадцать у меня начали дрожать пальцы на той руке, что лежала на медведе, и я прижал ладонь плотнее, чтобы он этого не почувствовал.

«…тепло… ты… ещё…»

Дошло и оттуда. Слабо, с большими перерывами, но он отвечал, и это значило, что там, внутри, кто-то ещё принимал.

Все ждали.

Сенклер стоял, сунув руки в карманы куртки, и смотрел на пакет, медведя и на меня, и ни разу за сорок минут не посмотрел на телефон. Матвей держал ружьё. Руки у него затекли, я видел, как он перехватывает ствол, по очереди, одной рукой, потом другой, и ни разу ружьё не качнулось.

Гольдман поднялся на вершину, нашёл там единственный пень, сел на него, поставил ноги в новых сапогах рядом и достал часы. Часы у него были на цепочке, из жилетного кармана, он смотрел на них каждые несколько минут, и, кажется, ему это нравилось. Один раз он достал из кармана куртки свёрток в бумаге, развернул, посмотрел на копчёное, отломил кусок, положил в рот и убрал свёрток обратно, никому не предложив. Я это видел боковым зрением и старался не думать о четырёх ложках каши.

На двадцать пятой минуте Гольдман подал голос.

— Ричард, — произнёс он негромко. — Ты заметил, куда он нас привёл? Медведь сам явился, его никто не звал. А привёл он нас на этот холм и сказал «пришли».

— Он пока ничего не объяснил, — сухо заметил Сенклер.

— Он сказал «пришли». Я, знаешь ли, привык слушать, что мне говорят, и в каком порядке.

Сенклер не ответил. Я слышал их и не поворачивал головы. Пальцы на медведе дрожали, я думал только о том, чтобы дрожь не дошла до ладони.

Пакет опустел минут через сорок. Ядро под ладонью билось ровно, слабо, с одним провалом на двадцать ударов, медведь дышал глубже. Глаз он закрыл. Волны от него не шло, он спал.

Я снял ладонь, и меня затрясло.

Дрожь была крупная, по всему телу, как после долгого холода, я, сжал зубы, чтобы не стучали. Я знал, что это. Это было то, что я отдал, тело требовало вернуть, а вернуть ему было неоткуда, еды в нем не было. Я посидел еще. Ладно, Покровский, вставай, лежать тут будет медведь. Я встал, придерживаясь за собственное колено, и выпрямился. Гольдман на пне смотрел на меня и ничего не сказал. Он убрал часы.

— Ну и где хворь-то? — спросил Матвей.

Он честно хотел знать. Он держал ружьё с пустым пакетом на мушке и смотрел на холм, ельник, на покос внизу, туда, куда я мог показать.

Я усмехнулся, ничего не мог с этим поделать, и показал пальцем на склон, поднимавшийся у нас за спиной, на вершину, где сидел Гольдман.

— Вот, — сказал я. — Тёплый холм.

Все посмотрели на холм. Кипрей в белом пуху, зелёная трава, редкие ёлки, пень с Гольдманом на нём.

— Да там же ключи, — Матвей переступил с ноги на ногу. — Тёплые. Под холмом ключи, все знают. Только и всего.

— Он сошёл с ума, — сухо заметил Сенклер.

Сказал он это не мне, а Гольдману, как констатацию, в голосе у него не было злости и насмешки. Гольдман на пне улыбнулся и ничего не ответил. Он смотрел на меня и ждал.

— Нет там никаких ключей, — возразил я.

Я сел обратно на землю, у самого склона, потому что стоять мне было трудно, и положил ладонь на склон, ту, что дрожала. Земля была тёплая, я держал на ней руку и говорил.

— Эфирограмма мангуста показала здоровое Ядро. Здоровое и полупустое. Его вычерпали ровно, по всему объёму, наружу, без следа. При болезни Ядро гаснет изнутри, оболочка страдает, каналы садятся, эфирограф это показывает послойно, такие снимки я читал сотнями. Здесь всё цело. Половину энергии из него просто забрали. Так забирает энергию другое Ядро.