Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 25

— Никого я не таскала, — Смолина не повысила голоса, но лицо у неё стало ещё краснее. — Он сам пришёл. Через форточку.

— Через форточку, — повторила Люба.

— Через форточку, Любовь Степановна. Я вчера пришла домой, поужинала, села с картами. Через полчаса на кухне грохот. Я выхожу, на полу пакет гречки, гречка по всему полу. Смотрю на стену, а на стене этот, — она кивнула на переноску. — Цвета кафеля. Сидит, глаза в разные стороны. Я его спросила, кто его послал, давно ли он за мной ходит и что он видел. Он мне сказал, что заблудился. Гулял, замёрз, увидел форточку.

— Так он замёрз, — вставил Саня. — Они ж холоднокровные, Екатерина Андреевна, у него в сентябре организм…

— Саня, — Смолина повернула к нему голову, и Саня замолчал. — Я его спросила, не мёрз ли он у меня и в субботу. Наугад. Он замолчал. Этого мне хватило. Он похоже уже ко мне не первый раз приходится.

Ксюша опустила миску.

— И как же вы его… — начала она.

— Эклером, — отрезала Смолина.

Ксюша ахнула так, что две мухи съехали с горки корма.

— Эклером⁈ Екатерина Андреевна, вы ему дали эклер? У него же поджелудочная! Ему один в неделю можно, Михаил Алексеевич сказал, ему в понедельник выдавали, а если два подряд, у него…

— За кого вы меня принимаете, — Смолина посмотрела на неё. — Я всё-таки врач. Ничего я ему не давала. Я его положила на стол. На блюдце. И села рядом. Он спустился со стены сам, минут через десять, и сказал, что всё расскажет. Эклер я убрала обратно в холодильник, он его только видел. Обойдётся.

Она помолчала.

— Потом он поел. Корма. У меня дома всегда есть корм, я беру зверей на передержку, когда хозяева уезжают, кошек в основном, иногда что-нибудь с крыльями. Он поел, забрался под лампу, я ему включила настольную, и уснул. Спал до утра. Шпион недоделанный.

Все посмотрели на переноску.

Паскаль сидел в ней у самой дверцы и мелко дрожал. Дрожь шла по всему телу, от гребня до хвоста, и хвост, свёрнутый кольцом, подрагивал вместе с ним. Он смотрел сквозь решётку в пол, и оба глаза, в кои-то веки, смотрели в одну сторону.

— Паскаль, — Саня присел перед переноской на корточки. — Дружище. Ты чего? Ты зачем следил-то? За Екатериной Андреевной-то?

— Тебе плохо? — Ксюша нагнулась через плечо Сани. — Ты дрожишь весь. Тебе, может, к лампе?

— Да он, наверно, за шоколадом бегал, — Петрович говорил из-за спин, ни к кому в отдельности. — У неё дома шоколад. Он и бегал. Куда ему ещё бегать.

— Извращенец, может, — предположила Люба.

— Никакой я не извращенец! — выкрикнул он из переноски.

Голос у него сорвался на визг, и дверца дрогнула.

— Та кто ж тебя знает, — Люба развела руками. — Ты ж говоришь! Ото ж. Говорящий, шо хочешь можно думать.

— Ай-яй-яй, Паскаль, — Денисов покачал головой. — Как же так.

Он сказал это без злости, скорее устало, и Паскаль в переноске съёжился ещё сильнее, будто из всех голосов этот был самым обидным.

— Хватит его стыдить, — уронила Смолина.

Все повернулись к ней. Она стояла всё так же в куртке, и смотрела на переноску.

— Хватит. Он инструмент в чужих руках. Сам он до такого бы не додумался. И ему незачем. Что ему с меня взять, эклер? Он его у меня на столе видел и не тронул. Не в нём дело, — она подняла глаза и обвела приёмную, — мне непонятно одно. Зачем это сделали. Зачем за мной следить. Я хочу это услышать. От того, кто это сделал.

Она смотрела на каждого по очереди. На Любу, Саню, на Ксюшу с миской, Петровича и Денисова.

Никто не сказал ни слова. Саня поднялся с корточек и посмотрел на Ксюшу, Ксюша на Денисова, Денисов на Любу, Люба разом на всех.

— Та вы шо, — Люба первой пришла в себя. — Екатерина Андреевна, вы на меня не смотрите. Я за стойкой сижу, у меня телефон, запись и касса, мне за хамелеоном бегать некогда. И потом, я б его к вам не послала. Я б сама пришла. И спросила бы. Прямо.

— Спросили бы что? — Смолина повернулась к ней.

Люба открыла рот и закрыла.

— Ну, шо там у вас, — пробормотала она уже тише. — Ну. Не знаю. Шо-нибудь.

— Мы ничего такого не делали, — выговорил Саня. — Екатерина Андреевна. Нам, честное слово, делать больше нечего. У нас ласка в боксе, полная запись, у нас Михаил Алексеевич второй день в деревне, где всё умирает. Кому тут за вами следить?

— Он сказал, что действовал под натиском, — Смолина произнесла это слово с расстановкой. — Кого-то из пет-пункта. Кого? Кто из вас? — она перевела взгляд. — Кирилл, вы?

— Я? — Денисов отступил на шаг. — Екатерина Андреевна, вы с ума сошли. Я? Хамелеона? К вам домой?

— Стойте, — выговорила Ксюша.

Она сказала это тихо, и все услышали. Ксюша стояла с миской, глядя в неё, и по лицу её было видно, что она что-то складывает.

— Стойте. Кажется, я знаю, о ком речь, — она подняла голову. — Феликс?

Все повернулись к жерди у окна.

Феликс сидел на жерди и смотрел на улицу. Он повернул голову, медленно, на три четверти, посмотрел на приёмную одним круглым глазом, моргнул, повернул голову обратно и стал смотреть в окно, как самая обыкновенная сова, которая ничего не слышала, ничего не понимает и с утра думает только о мышах.

Медведь дошёл до меня и упал.

Мы сошлись у подножия, у первых ёлок, я остановился там, где склон кончался, и дал ему пройти последние шаги самому. Ночью он ложился, подгибая лапы по одной. Сейчас он упал, за шаг до меня, на бок, всей тяжестью, и я почувствовал это через подошвы. Я присел рядом. Дышал он часто, животом, и между вдохами хрипело, хрип шёл из глубины, из самой грудной клетки, и на выдохе по земле у морды разлеталась хвоя.

Браслет я поднял, не вставая.

[Вид: медведь эфирный, теневой — Класс: Ферал — Ядро: Уровень 5 — Сила 88 / Ловкость 19 / Живучесть 63 / Энергия 2 — Состояние: нестабильность Ядра, критическая]

Энергия два. Ночью было четыре. За одну ночь он потерял столько же, сколько потерял бы здоровый зверь за месяц голода, и потерял это, лёжа на покосе и ничего не делая.

«…тяжело… тяжело… ты…»

Волна дошла с шага, и в ней было только это. Одно слово я слышал ночью, второго ночью не было. Он шёл ко мне. Ночью я стоял в десяти шагах от него и толкал в него, сам того не заметив, то же самое, что толкал в мангуста, тепло и покой, по привычке, как кладу ладонь на грудь любому зверю на столе, и ему на мгновение от этого стало легче.

Он это запомнил. Шесть часов он лежал на покосе, потом встал и пошёл туда, где ему было легче. Зверь пятого уровня, двадцать лет уходивший от людей, шёл к человеку, потому что человек один раз его погрел. Я это отметил и убрал подальше, думать об этом сейчас было некогда.

Я положил ладонь ему на грудь. Шерсть была жёсткая, с прозеленью, и под ней, глубоко, билось Ядро. Оно проваливалось через удар, и провалы были длинные, у мангуста вчера вечером они были реже.

Оболочку я нашёл целой, каналы к лапам были на месте и холодные, всё как вчера в сенях, только вчетверо больше и глубже. Я смотрел ему в глаз, зрачок был широкий, на свет не отвечал, я провёл ладонью перед мордой, и он не моргнул. Я отогнул десны пальцем, он позволил. Они были бледные, почти белые, и медленно наполнялись, я досчитал до трёх.

Этому нужен был стационар. Бокс, силовая линия, эфирограф и трое суток под капельницей со сменой пакетов по часам. Стационар был в четырёх часах отсюда, а медведь весил полтонны.

— Да пристрелить, и дело с концом, — подал голос Матвей у меня за спиной.

Он подошёл, пока я смотрел в зрачок, и стоял теперь шагах в пяти, с ружьём в руках.

— Мучается же. Пристрелить, а медведя поедим. Мясо-то хорошее, он жирный ещё.

— Не дам, — отрезал я.

Я встал. Сенклер и Гольдман тоже спустились, они стояли по обе стороны от Матвея. Я посмотрел на всех троих по очереди.

— Не дам. Его можно вылечить.

— Бросьте, Михаил, — спокойно Сенклер заговорил, он так говорил с профессорами, я это слышал по интонации. — Это аномальный зверь. Ничей. Он тут живёт давно уж, и никто его не видел. Вы представляете, сколько стоит вывезти отсюда полтонны? Через ручей, просеку, где нет дороги? И куда? В ваш стационар, в город, за четыре часа? Это медведь, Михаил. Ферал. Он никому не принадлежит, за него никто не заплатит и никто не спросит.