Товарищ военврач V (СИ), стр. 43

Может, Браверман собирался и ещё каким-нибудь каверзным вопросом выстрелить. Но аплодисменты и восторженные крики остальных студентов не дали шанса. Меня же насторожило то, что сидевший на втором ряду пожилой военврач первого ранга тоже широко улыбался, показывая мне большой палец. Я пока представления не имел, кто же это был.

Глава 21

Столкновение парадигм

— Дмитрий Григорьевич Завиленский, военврач первого ранга, Полоцкий военный госпиталь №431, сейчас дислоцирован в городе Серов, Свердловской области — хрипловато проговорил, поднимаясь неспешно, сухощавый седой мужчина невысокого роста.

Я кивнул ему, когда замолкли аплодисменты, едва не принёсшие товарищу Браверману гипертонический криз, кажется — у него только что пар из ушей не валил. Сам же я продолжал вглядываться в глубоко посаженные тёмные глаза Завиленского, тщетно пытаясь вспомнить, откуда мне была знакома эта фамилия. Не понимая, мне ли, или Ване Николину — настолько переплелись две наших памяти в одном молодом военвраче.

— Товарищи. Я не буду говорить о том, что метод товарища Николина — блестящий, перспективный и прорывной, как теперь говорят. Скажу лишь, что об этом говорили те, чьё мнение для меня весомее моего собственного. Николай Николаевич Приоров и Валентина Валентиновна Гориневская для меня являются непререкаемыми авторитетами.

Упоминания главного хирурга Главупра эвакогоспиталей и главного травматолога Красной Армии будто вовсе парализовали всех в зале.

— Я хочу сказать о другом, — выждав несколько секунд, продолжил старый врач. — О том, каким опасным в медицине бывает сопротивление всему новому и непривычному. История, товарищи, знает немало примеров, когда простое и гениальное решение годами, а то и десятилетиями не находило признания. И даже не потому, что оно было плохим, а потому что оно было неудобным. Ломало привычный уклад, заставляло людей менять свои взгляды, признавать ошибки. А это, товарищи, редко бывает приятным.

За жизнь Бравермана я начинал опасаться нешуточно — он снова иссиня-багровел. Пиявочек бы ему сейчас, и мочегонного…

— В 1847 году венский акушер Игнац Земмельвейс сделал открытие, которое сегодня кажется нам само собой разумеющимся: он понял, что родильная горячка передаётся через руки врачей, и заставил своих студентов мыть руки в хлорной воде. Смертность рожениц упала почти до нуля. Казалось бы — триумф, победа! Но что произошло дальше? Его коллеги, профессора, корифеи венской медицины, не захотели признавать, что они сами стали, пусть и не зная об этом, причиной смерти сотен женщин. Они обвинили Земмельвейса в шарлатанстве, в том, что он оскорбляет и подрывает «честь врача». Его уволили, он сошёл с ума и умер в психиатрической лечебнице. А через двадцать лет пришёл Пастер, потом Листер, и всем стало ясно: Земмельвейс был прав. Но ни его, ни женщин, ни малышей, которых можно было бы спасти, это не вернуло.

В книгах обычно пишут: «было слышно, как пролетела муха». Мух, в связи с поздней осенью, не наблюдал, но вот то, как шкрябала по листу авторучка Бравермана, слышал отчётливо.

— Джозеф Листер, английский доктор, прочитав работы Пастера, предложил мыть руки и инструменты карболовой кислотой, — негромко, но вполне отчётливо продолжал Завиленский. — Гнойно-септические осложнения сократились в разы. Но лондонские хирурги, уважаемые люди, называли его метод «шарлатанством» и «непростительным посягательством на хирургическую свободу». Один из светил того времени сказал: «Если бы мы начали мыть руки перед каждой операцией, мы бы просто не успевали оперировать!». Листер даже получил выговор за перерасход мыла! Сейчас антисептика стала стандартом. Но сколько людей погибло за эти годы?

За столами кто-то кивал, кто-то переглядывался с соседями, пытаясь, наверное, понять, как следовало реагировать на странную лекцию седого военврача первого ранга. Да, в этом времени, как, впрочем, и в моём, безопаснее было выражать те же эмоции, что и остальные, массово. Одобрять, как и порицать, гораздо проще в толпе, особенно, если ту толпу возглавляет кто-то старше по званию, и спросят, пойди что не так, не с тебя. Но тут в равных званиях было два человека, и один из них — из ГВСУ. Но старый врач осмеливался, кажется, спорить с ним⁈

— Да к чему далеко ходить? — Завиленский поднял глаза на стену над дверью, где под портретами товарищей Сталина и Ленина висела неизвестно где и кем найденная репродукция, портрет Николая Ивановича Пирогова. — Вот, прямо на нас смотрит основоположник военно-полевой хирургии, человек, который первым применил гипсовую повязку и спас тысячи, тысячи солдат от ампутаций. Его труды изменили всю мировую хирургию. Но при жизни он встречал не меньше сопротивления, чем Земмельвейс или Листер. Его тоже обвиняли в «опасных новшествах», в том, что он подрывал авторитет старой школы. Он ушёл из Медико-хирургической академии, потому что его ученика, Илью Мечникова, не утвердили в должности профессора по надуманным причинам. Он боролся с бюрократией до последних дней. Да, товарищи, Николай Иванович выиграл, но какой ценой?

Вот это переход, вот это и в самом деле та старая школа, которая брала классом, а не напором. На портрете Пирогова сошлись сотни глаз. Мне на секунду показалось, что висевший под вождями старый военный хирург воинственно вздёрнул седую бородку.

— Масса примеров, товарищи. — Завиленский обвёл взглядом аудиторию. Он стоял, как и остальные, за партой, но говорил, как с кафедры. — Множество великих открытий в медицине сначала отвергали, высмеивали, запрещали. А потом, когда становилось слишком поздно, признавали.

Он прямо и твёрро посмотрел на меня.

— Я не знаю, товарищ Николин, сколько лет вы будете доказывать свою правоту, но я убеждён в том, что вы правы. Тысячи солдат Николая Ивановича Пирогова — это великое достижение, но за какой срок и какими силами? Те сто двенадцать раненых, о которых вы говорили сегодня, в масштабе одного-единственного эвакогоспиталя, за неполный месяц — это чудо! И то, что руководство и наши учёные коллеги из Главного управления увидели это — тоже чудо. Я, как человек, который точно знает на собственном опыте, что такое настоящая бюрократическая глухота, говорю вам: не отступайте и не сдавайтесь! Идёт кровопролитная война, и мы не можем, права не имеем позволить, чтобы очередное открытие было отложено в долгий ящик из-за преступных в это время консерватизма и близорукости!

Он делает паузу и добавил уже тише, но так, что слышно было каждому:

— Советская власть — не Австро-Венгрия, не Англия и не царский режим. Она даёт ход всему новому и полезному, а не душит его. Я убеждён, товарищи, что в этот раз так и будет.

И вот тут я вспомнил, где и когда видел этого уверенного человека. В кабинете у Евгения Владимировича Клумова, заведующего хирургическим отделением Первой Советской больницы города Минска. Там был ещё Михаил Павлович Соколовский, наш декан. Они беседовали с измождённым худым пожилым человеком, заросшим спутанной бородой. Узнать в нём полковника медицинской службы у Вани Николина тогда не хватило ни фантазии, ни времени — Клумов быстро выставил юного санитара, сына репрессированного профессора, Николая Ильича Николина, за двери.

— Товарищ Завиленский, вы позволите мне оппонировать?

Браверман поднялся, снимая халат. Видимо, чтобы сомнений в его звании, в трёх «шпалах» на петлицах, не возникало. И вышел из-за парты, становясь спиной к двери, словно призывая в свидетели или в группу поддержки портреты позади. И теперь мне показалось, что Пирогов едва сдержался, чтоб не плюнуть с портрета на макушку военврачу первого ранга, подтянутому, гладко, до синевы выбритому, пахшему одеколоном, в отглаженной форме. Видимо, две контузии — и впрямь лишку, права была жена…

— Вы привели блестящие примеры из истории, — начал Аким Михайлович с ледяной вежливостью, скрывавшей, кажется, ярость. — Но вы, коллега, вероятно, забыли, что мы живём не в XIX веке. Мы живём в Советском Союзе, где приоритеты развития науки — плановость и чёткое следование указаниям партии. В отличие от царской России и иных, упомянутых вами, стран, мы не позволяем шарлатанам вводить в заблуждение врачей и пациентов.