Товарищ военврач V (СИ), стр. 44

Он сделал шаг вперёд, и голос его стал жёстче:

— Метод Николина не прошёл достаточных клинических испытаний. Аппарат «ЧКС-41» — это кустарная поделка, экспериментальная конструкция, которая может дать сбой в любой момент. А вы, товарищ Завиленский, вместо того чтобы дальновидно призвать нас к осторожности, поднимаете знамя «борьбы с бюрократией». Что вы предлагаете? Отменить все правила, приказы, наставления и позволить каждому молодому врачу экспериментировать на раненых? На живых людях⁈ На наших боевых товарищах, коммунистах⁈

Вот это я влип… Не надо было обладать чрезмерной фантазией или академическими знаниями истории, чтоб понять происходившее в аудитории. И предположить, как могли бы развиться события дальше. И все мои щенячьи восторги по поводу писем от Приорова и Милосердова могли прямо сейчас начинать, как говориться, заканчиваться. Потому что подай Браверман информацию так, как он, наверняка, умел, нужным ему образом — и виза Берии на следующем, увиденном мной документе, будет совсем другой. Это если повезёт её хотя бы увидеть. Это что ж получается — в тыловом госпитале вредительствует сын репрессированного? Врага народа⁈ И второй лишенец прилюдно смеет его поддерживать, подвергая сомнению, страшно сказать, линию партии⁈

Та часть меня, которая была Ваней Николиным, оледенела, парализованная ужасом. И от этого замер я весь, потому что мы давно стали единым целым.

Завиленский смотрел на Акима Михайловича спокойно, будто бы даже с сожалением, так, словно ожидал от оппонента бо́льшего.

— Я предлагаю, товарищ Браверман, не путать бюрократию с коммунистическим порядком. Порядок — это когда есть, как вы верно сказали, план внедрения и чёткие критерии оценки нового метода. А бюрократия — это когда любой новый метод с порога отвергают, потому что он «неудобен» или «не проверен».

— А вы уверены, товарищ Завиленский, — грубо перебил его красно-синий полковник, стоявший под портретами, —что вправе позволять себе судить о коммунистическом порядке? Вы, человек, который был осуждён военным трибуналом, арестованный, судимый! Вы считаете, что ваше мнение о методах работы ГВСУ имеет хоть какой-то вес?

По залу прокатился слитный вздох. Дмитрий Григорьевич побледнел, но явно не от страха.

— Моё дело было прекращено, и я был полностью реабилитирован, — ответил он негромко, но твёрдо. — И говорю не о методах работы ГВСУ, не нужно таких грубых подмен. Тут все взрослые люди, есть и члены партии, помимо вас, Аким Михайлович. Я говорю о том, что видел своими глазами. И о том, что новое и перспективное в медицине, и не только в ней, часто гибнет не из-за того, что оно плохое, а из-за того, что оно неудобное или непривычное. И если я молча буду смотреть, как ещё одного талантливого врача зажимают в рамки «инструкций» и «наставлений» — то не будет ли это предательством по отношению к учившим меня, товарищ Браверман? Для этого я выжил в лагере? Чтобы малодушно думать только о собственном покое и безопасности? Мне много лет, я видел и пережил достаточно для того, чтобы не держаться за свой пост, завидный, почётный и безопасный, в глубоком тылу. Но дело не в том, что могу потерять я, а в том, что может потерять советская медицина, товарищи!

Вот даёт! За спиной уже чернеющего, кажется, Бравермана — Ленин и Сталин. А за ним — весь советский народ в лице ста двадцати двух врачей, военных хирургов. Которые, может, пока и не определились, чью сторону принять, но видели, как оперативно их сюда доставила партия и её отдельно взятые органы. И каждый, наверное, понимал, что подводить их, и партию, и органы, ну совсем уж опрометчиво.

— Я повторю, — глубоко вздохнув и заметно успокоившись, продолжил Завиленский. — Советская медицина и наш народ, наша Красная Армия, бьющаяся сейчас, в эту самую минуту, с захватчиками на фронтах от Ладоги до Чёрного моря, не имеет права позволить себе потерять перспективнейшую методику из-за одного… — вот это выдержка у старика! Я бы точно не сдержался, сказав про «одного чудака!» — одного скоропалительного решения. И я уверен, коллеги, что мы с вами успеем и изучить, и опробовать работу с аппаратами ЧКС-41. А наши старшие товарищи примут единственно верное решение касательно методики и её автора.

Он сел на место. В зале стояла мёртвая тишина, в которой было слышно, как за стеной сигналил автомобиль, а под портретами великих сипел и отдувался тревожного цвета полковник, смотревший на Завиленского с ненавистью, которую уже не скрывал.

— Хорошо, — хрипло проговорил Браверман. — Отличная речь, товарищ Завиленский. Я непременно доложу о ней в ГВСУ.

— В этом нет никаких сомнений, — не выдержал я. Потому что вполне представлял себе, что и как именно может доложить этот невысокий ростом, но высокий по должности человек, своим убедительным баритоном по телефону или наверняка красивым и чётким почерком в служебной записке или рапорте. — Но, думаю, корректнее будет всё же дождаться завтрашнего обхода. Где мы с вами, коллеги, сможем оценить методику в динамике, увидеть сходные травмы на разных этапах. К сожалению, в сходных травмах у нас недостатка нет.

Говорил я это, старательно не глядя на Бравермана, как-то сиротливо стоявшего у двери, даже при поддержке таких серьёзных авторитетов на портретах за спиной. Говорил врачам, советским хирургам, которые приехали сюда и впрямь почти со всего Союза. И очень надеялся на то, что большинство из них приехало за знаниями, а не за «досугом», как в моём времени, не за «нетворкингом», чтобы подружиться или выпить с кем-то важным и нужным в надежде на повышение или перевод. И по глазам их видел — в большинстве своём не ошибся. Люди кивали согласно, многие вернулись к перерисовыванию огромного комикса на простыне, от которого оторвались на этот не самый приятный в сороковые годы разговор. Но были и те, кто нет-нет, да и бросал взгляды на одинокого полковника и вождей за ним.

Слава Коркунов, будто почуяв мой взгляд, поднял глаза от записей и подмигнул. Ну да, с таким метом службы, как у него, пожалуй, можно было и не опасаться начальничьего гнева товарищей с ГВСУ. Хотя, там и без этого наверняка было, чего опасаться.

А мне вспомнилась песня, с которой покойный отец, мой, а не Вани Николина, иногда повязывал галстук, собираясь на работу. Он, главный врач районной больницы, обо всех бюрократических, административных и номенклатурных трудностях знал не понаслышке, и сталкивался с тем, о чём рассказывал только что Завиленский, тоже не раз. Я помнил, как маленьким радовался, научившись понимать батино настроение по тому, что он напевал утром. Если «Рулатэ», которую так чудесно пела Гелена Великанова — то всё хорошо. Он точно так же, как только что Коркунов, подмигивал мне на словах про то, что если ты бездельник и лентяй, то на песню надеяться глупо.

А вот когда ему предстояли трудные дебаты в райкоме, встречи комиссий из облздрава или минздрава, он напевал другое.

И вновь продолжается бой.

И сердцу тревожно в груди.

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди!

А я смотрел на него и был уверен — всё будет хорошо, иначе и быть не могло. Когда его увозили на каталке на ту, последнюю, операцию, он улыбнулся мне и пропел первую строчку. Проиграв бой через несколько часов. Я перевёл глаза на портреты. Пирогов больше не тряс бородой и не готовился плюнуть на темя Браверману, будто утратив к нему всякий интерес. Товарищ Сталин будто бы с интересом изучал содержание нашего наглядного пособия и на полковника тоже внимания не обращал. Владимир Ильич со знакомым прищуром смотрел прямо в душу. Не молодой. И Октябрь тот давно прошёл. Но сердцу в груди было снова тревожно. И бой продолжался вновь. И проигрывать его я не собирался.

От автора:

Старый и Гуров снова объединились!

«Мы долго молча отступали…» Теперь это его война 1812 г. Офицер из 2026-го стал ефрейтором. Чтобы спасти своих, ему придётся пробиться в офицеры.