"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 901
Мама лишь хотела иметь под боком того, кого можно было бы полностью контролировать, как те самые орхидеи, которые без заботы увяли бы и засохли. Безмолвное существо, покорно следующее ее воле.
– Я же говорила, что не собираюсь возвращаться в этот дом, – с трудом выдавила из себя Михо. Это были ее первые слова с того момента, как она сюда вошла. Перед глазами мелькали годы, прожитые в роли марионетки, запутанные отношения, связанные узами кровного родства, словно стеблями дикого плюща.
Мать пристально смотрела на Михо, не моргая и словно пытаясь проникнуть в самую душу. Это был один из излюбленных приемов, когда она хотела заставить кого-то подчиниться. Взгляд, острый, как заточенное лезвие, пробивался сквозь кожу.
– Мне нужно кое-что у тебя спросить.
Внезапно резкий звук, словно что-то заскребло по полу, пронзил уши: мама отодвинула один горшок с орхидеей и придвинула другой. Сердце Михо забилось быстрее. Мама заметила ее дрожь и внимательно посмотрела на дочь.
– О чем ты хочешь спросить?
Мама снова взяла в руки носовой платок. Плавно и без спешки она протирала листья, повторяя своими движениями их мягкие изгибы.
Михо колебалась. Она словно проглотила острый нож. Даже мысль о том, чтобы заговорить с матерью о старой ране, которую она старалась забыть уже семнадцать лет, причиняла невыносимую боль.
– Ючжин…
– Ючжин? О Ючжин? – Мать нахмурила лоб, и уголки ее рта слегка приподнялись. – А что ты хочешь узнать? Это же давняя история.
Презрительная улыбка невольно сорвалась с ее губ, и сердце Михо забилось так, словно в грудь ударили молотом. Хоть она и догадывалась, подтверждение ее мыслей стало для нее сокрушительным. Мать совершенно не понимала родную дочь. И даже не пыталась понять. Ей было все равно, какую огромную рану оставили события того времени и с каким травматичным грузом Михо жила все эти годы. Ни капли сочувствия, ни малейшего понимания.
– Я же говорила тебе больше не упоминать ее. Зачем ты снова произносишь имя этой отвратительной девчонки? – С маминых губ продолжали срываться едкие фразы.
Михо с трудом сдерживала желание закричать. Она снова сжала руки в кулаки так сильно, что ногти болезненно вонзились в ладони.
– Когда я была во втором классе старшей школы, у меня был парень. Его звали Пак Хесон. Мы познакомились в читальном зале.
Мать прищурилась. По ее внезапной реакции было ясно, что в то время она не знала об этом.
– Не неси чепуху. У тебя не могло быть никакого парня.
– Это правда. Я встречалась с ним тайком от тебя.
– Ты совсем с ума сошла?
– Мы с ним переспали. Я переживала, что забеременею, и купила тест на беременность.
Мать выглядела так, словно ее только что ударили по щеке. Лицо исказилось от гнева, предательства и унижения. Это случилось семнадцать лет назад, но она не могла смириться с тем, что дочь однажды вышла из-под ее контроля. Дочь, которая всегда послушно следовала указаниям, словно кукла на нитях.
Какой же ужас и опустошение, должно быть, испытала женщина, узнав, что ее послушный ребенок тайком делал что-то за ее спиной.
Михо усмехнулась про себя. Это было самобичеванием, но, как ни странно, она ощутила при этом болезненное удовлетворение. Она поймала себя на мысли: «Знала бы, что так будет, лучше бы и вправду забеременела».
Мама поднялась с дивана. Подойдя быстрым шагом, она стремительно взмахнула рукой. Раздался громкий звук пощечины, и голова Михо мотнулась в сторону. По щеке разлилась резкая, обжигающая боль.
– Ты приехала, чтобы говорить такие мерзкие вещи? Хочешь рассказать, какой грязной была с самого детства? – Ее голос беспощадно дрожал.
Михо поправила растрепанные волосы и, сохраняя невозмутимое выражение, спокойно заговорила:
– Не нужно делать из меня такую же несчастную только потому, что ты как женщина потерпела неудачу.
– Нахальная дрянь.
– В тот день, когда я вернулась из поездки в старших классах… ты обыскала мой рюкзак и нашла тест на беременность. Ты знала, что он мой, но все же убеждала себя, что он принадлежит Ючжин.
Почему же орхидеи не зацвели, несмотря на все заботы матери? Нет. Возможно, мать заботилась о них так старательно только для того, чтобы они никогда не зацвели.
Мама, не в силах сдержать ярость, дрожала всем телом. Но вскоре ее взгляд утратил злобу, и она сделала шаг к Михо. Не давая дочери отступить назад, она провела рукой по распухшей щеке.
– Михо. – Ее голос был сладким, словно мед. – Почему моя добрая девочка постоянно лжет? Почему ты говоришь, что это был твой тест? Ты сегодня специально решила разозлить маму, да? Что случилось такого плохого, что ты вымещаешь это на маме?
Добрая девочка, которая всегда слушается маму.
В те времена, даже после девяти наказаний, обида улетучивалась от одного ласкового слова. Кратковременная теплота и похвала матери были такими сладкими, такими желанными, что Михо цеплялась за них, как голодный человек за кусок хлеба. Однако теперь Михо ясно осознала: все, что мать делала с ней, было не чем иным, как откровенным насилием.
– Я же умоляла тебя молчать и обещала выполнить все, что ты захочешь. Я согласилась на дополнительные занятия, ты мне запретила гулять по выходным, я отдала телефон. Так почему? Почему ты все-таки рассказала об этом в школе?
Мать злобно посмотрела на Михо. В ее глазах мелькнула растерянность, ведь прежние методы больше не действовали. Не найдя слов, она опустилась на диван и начала протирать листья орхидеи.
– Не знаю, не помню. Когда это вообще было? Как можно помнить то, что было двадцать лет назад?
– Мама… это было семнадцать лет назад.
Мать даже не помнила точное количество лет. Для нее это, вероятно, было незначительным событием, недостойным того, чтобы его помнить. Михо из-за того события жила с гноящейся раной в душе. То, что для матери было пустяком, перевернуло жизнь Михо с ног на голову. Ярость захлестнула ее. Казалось, пламя мгновенно охватило все тело, и жар заполнил все внутри.
– Хоть семнадцать лет назад, хоть двадцать. Я не помню. – Мать прибегла к трусливому оправданию. Она была непреклонна. Но отступать сейчас было нельзя. Нужно было заставить ее рассказать правду. Нужно было ее потрясти. Для этого Михо должна была произнести эти слова. Сказать правду о том времени, в которую не хотелось верить.
– Ты ведь знала, что отчим домогался Ючжин? – Она наконец произнесла те слова, долго крутившиеся на языке.
А…
Она знала.
На мгновение глаза матери дрогнули. Лицо, которое всегда оставалось непроницаемым, внезапно побледнело. Даже она, привыкшая подавлять свои эмоции, не смогла скрыть потрясение перед лицом правды.
– Нет, я ничего не знала.
– Мама…
– Я не знала! Говорю тебе, что ничего не знала!
– Нет, ты знала, но притворялась, что не знала. Ты обвинила невиновного.
– Нет, это не так!
– Это ты разрушила жизнь Ючжин!
– Ты свихнулась? Почему ты так со мной разговариваешь сегодня? Сумасшедшая!
– …
– Как ты смеешь называть свою мать лгуньей? Я не имею никакого отношения к этим мерзким делам! Что бы отчим ни вытворял с ней, откуда мне было знать? Как я могла узнать это?
– …
– Сумасшедшая. Откуда ты вообще взяла эту чушь и устраиваешь здесь скандал? Это возмутительно!
Пронзительный крик, похожий на взрыв, эхом разнесся по всему дому. Мать бесновалась, как будто полностью потеряла рассудок.
– Говори. Пока не услышу правду, я не сдвинусь с места ни на шаг, – решительно сказала Михо. Обе стояли на своем, ни одна не собиралась отступать. Казалось, воздух в комнате сгущался, напряжение нарастало с каждой секундой. Эмоции достигли предела, нервы натянулись до болезненной точки, а восприятие обострилось. Стук сердца отдавался в ушах так отчетливо, как никогда прежде.
– Говори.
Комнату заполнил звук тяжелого дыхания.
– Говори, я сказала.
Наконец мать приложила руку ко лбу, тяжело опустилась на диван и посмотрела на Михо. Та сверлила ее взглядом, словно пытаясь заставить говорить.