"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 444
— Я люблю Бернарда, и он любит меня. И у нас двое восхитительных малышей. Мы — счастливая семья.
— Может, вы считаете, что это не мое дело, — сказал Брет, — но вся эта неожиданная нестабильность — опустить занавес, дать звонок, оркестр может расходиться, я не в силах продолжать и все такое — является результатом не вашей работы, а интимной жизни. Так что вам стоило бы присмотреться к своим личным эмоциям, чтобы найти ответ.
Слова Брета подействовали на нее как рвотное. Она закрыла глаза, чтобы не видеть стоящую на столе еду, которая вызывала у нее тошнотные спазмы. Когда наконец она открыла глаза, то посмотрела на Брета в поисках на его лице следов того, что он на самом деле думает. Не увидев в его выражении ничего, кроме теплоты и понимания, она сказала:
— Мои личные дела касаются только меня лично, Брет.
— Но не в том случае, когда я вижу вас в таком эмоциональном состоянии и вы убеждаете меня отказаться от самой важной операции, которую когда-либо планировал департамент.
— Неужели вы никогда не видите никого и ничего, кроме своей точки зрения?
Брет коснулся манжет рубашки, погладив запонки, словно бы желал убедиться, что они по-прежнему на месте. Но и этот жест, и движения плеч, и посадка головы сказали Фионе нечто большее: она увидела что-то вроде вознесенного над листом бумаги пера, готового поставить решающую подпись, или последнего содрогания мышц спортсмена, готового идти на рекорд.
— Вы не в том положении, чтобы обвинять кого-то в самоуверенности, Фиона.
Она закусила губу. Это был прямой вызов, и оставить его без ответа означало, что она признает свою вину. И тем не менее ответ мог означать, что на нее обрушится та страшная лавина, которая порой снилась ей в ночных кошмарах.
— То есть я эгоистична? — едва ли не робко спросила она в надежде, что он рассмеется.
— Фиона, вам придется продолжать то, чем вы занимаетесь. От этой операции зависит черт-те что. Мало кто из мужчин или женщин имели возможность сделать столько для своей страны. За те год или два, которые вам придется провести там, вы сможете обеспечить Центр материалами, которые, если говорить языком истории, могут быть сравнимы с военной победой, с крупнейшей военной победой.
— С крупнейшей победой? — автоматически переспросила она.
— Я уже говорил вам: экономические подсчеты позволяют преполагать, что мы сможем заставить их снести Стену, Фиона. Революция без кровопролития, что войдет во все книги по истории. В буквальном смысле слова. И наши личные амбиции ровно ничего не стоят по сравнению с этим.
Он понимал все, что она пыталась скрыть; она видела это по его глазам.
— Вы шантажируете меня, Брет?
— Сегодня вечером вы сама не своя, Фиона, — выразил он ей свое сочувствие, не вкладывая в него сердца.
— А вы?
— Я не хочу даже предполагать, что вы имеете в виду. Чего ради мне вас шантажировать?
— Угрожающие намеки на меня не действуют и никогда не оказывали воздействия.
— Не могли бы вы уточнить, каким образом я могу вам угрожать? Или я должен только догадываться? — Фиона знала, какие чувства он к ней испытывает; но каким же он все-таки был садистом! Она ненавидела его, но все же в первый раз за его непреклонной решимостью увидела те черточки, за которые при других обстоятельствах женщина могла бы полюбить его. Не было сомнения, что при необходимости он так же дрался бы за ее благополучие. Это было свойственно его натуре.
— Ответьте мне на один вопрос, Брет: вы следили за мной?
Он положил вилку, откинулся на спинку стула, сплел пальцы и в упор посмотрел на нее:
— Все мы объекты слежки, Фиона, это часть нашей работы.
Он улыбнулся. Она взяла бокал с шампанским и выплеснула его содержимое прямо ему в лицо.
— Иисусе! — Он вскочил на ноги, отплевываясь, отряхиваясь и дергаясь, чтобы вытереть лицо и манишку сложенной салфеткой. — Что вы валяете дурака?
Она с ужасом смотрела на него. Он пересек комнату, чтобы взять еще салфеток с приставного столика. Отряхнув пиджак и вытерев стул, он позволил гневу улечься и снова сел.
Она шевельнулась. Она ненавидела себя за то, что потеряла контроль над собой, и, чтобы не смотреть на него, взяла вилку и стала размазывать суфле по блюду.
— Но ведь Бернард ничего не знает? — спросила она, не поднимая глаз. Она не съела ни крошки суфле: сама мысль о еде была ей омерзительна.
Засунув палец за воротничок, он провел его круговым движением. Шампанское еще щипало кожу.
— Домашние дела не имеют отношения к департаменту. И это нарушение правил секретности, если я использовал своих людей.
— Обещайте мне, что Бернард ничего не узнает.
— Я могу обещать, что не обмолвлюсь ни словом. Но Бернард умный и проницательный человек… И мне нет необходимости напоминать вам об этом. — Он посмотрел на часы. Ему надо было переодеться.
— Во всяком случае, с этим все кончено.
— Я рад. — Он посмотрел на нее и, несмотря на мокрые пятна на рубашке и растрепанные волосы, одарил ее одной из своих самых очаровательных улыбок.
— Вы знаете, что я имела в виду? — спросила она.
— Конечно нет, — ответил он, продолжая улыбаться.
— Ясно ли я дала понять, что согласна отправляться не более чем на год, после чего должна вернуться?
— На год. Да, таков и план, — сказал Брет. — У вас есть сумочка? Я дам вам детали перехвата. Первым делом завтра свяжитесь по контактному телефону с Прайсом. Этим утром он должен быть по тому номеру в офисе, который дал вам. — Даже облитый шампанским, он не потерял присутствия духа.
— Вы бессердечный и хладнокровный подонок, — сказала она ему.
— Это работа не для темпераментных людей, — возразил Брет.
Глава 9
Лондон. Апрель 1983 года
Для Брета Ранселера тот давнишний обед в Берлине был неприятной заминкой на долгом пути подготовки Фионы Сэмсон к своей цели. Оглядываясь назад, он понимал, что он дал ему возможность внушить ей то чувство убежденности и решительности, которые бывают столь необходимы агенту, когда им овладевает болезненная нерешительность. Это был, объяснял он ГД, один из предсказанных им этапов в ходе инструктажа и подготовки агента к долговременному оседанию. Она находилась в периоде смены ролей. Некоторые называют его «шизотимическим», ибо личности, которая ощущает себя как бы раздвоенной, приходится возвращать нормальное мироощущение.
ГД уже готов был оспорить и терминологию, и научное обоснование ситуации, которые он было счел недопустимым упрощенчеством, но вовремя вспомнил предыдущие дискуссии с Бретом — тот уходил в дебри психоанализа, которые буквально погребали его под напластованиями психологических доктрин, включавших в себя данные исследований, статистику и ссылки на «фундаментальные работы Джеймса и Ланга». Поэтому ГД лишь кивнул.
Брет напомнил ему, что в данном случае агент — женщина, исключительно умная женщина с маленькими детьми. Так что ее состояние носило более острый характер, чем можно было предположить. С другой стороны, эти факторы, которые доставляют ей столько тревог и волнений, устраняют для нее массу сомнений и подозрений, коль скоро о них зайдет речь. Фиона Сэмсон обладает достаточно стабильной психикой, будучи незаурядной личностью, и Брет тонко и осторожно помогает становлению ее поведения, так что ко времени, когда ей придется вступить в игру, Брет не сомневается, что «преображение» будет полным и успешным. После той дурацкой сцены со швырянием бокала с шампанским ее эмоциональная зависимость от Брета, который, в свою очередь, руководствуется решениями, принятыми в лондонском Центре, обеспечивает необходимую мотивацию и внутреннюю убежденность.
— Вы знаете обо всем этом гораздо больше, чем я, — с искренней убежденностью, которая не имела ничего общего с его подлинными чувствами, сказал ГД. — Но в моем понимании научного контекста термин «преображение» означает скорее подсознательное стремление к ненависти и неприязни, чем к любви и уважению.