"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 445

— Совершенно верно! — сказал Брет. Не в первый раз испытав потрясение перед остротой и проницательностью старика, он быстро поправился, успев добавить: — И этот аспект я неизменно принимаю во внимание.

— Ну что ж, не сомневаюсь, что вы все держите под контролем, — сказал старик, глядя на часы.

— Так и есть, директор. Можете полагаться на меня.

Брет Ранселер пришел к этому выводу не на основе своего опыта общения с полевыми агентами; у него было недостаточно личных контактов с этими странными созданиями за время его карьеры (хотя, конечно, ежедневные решения, которые ему приходилось принимать, оказывали влияние на всю службу). Генеральный директор был отлично осведомлен, что опыт Брета носит чисто административный характер. Он избрал его главным образом потому, что никому не могло прийти в голову — неужели такой типичный кабинетный работник, как Брет, может исполнять функции оперативного руководителя, что, в свою очередь, обеспечивало большую безопасность Фионы в роли двойного агента.

Но и Брет Ранселер, и Фиона Сэмсон были не единственными, кому пришлось столкнуться с проблемой смены ролей. Ибо если даже Фиона никогда раньше не была агентом, а Брет Ранселер — оперативным руководителем, то справедливо, что и ГД никогда раньше не приходилось сталкиваться с неприятной необходимостью забрасывать на вражескую территорию человека, которого он знал так же хорошо, как Фиону Сэмсон. Тем не менее уже было слишком поздно менять принятое решение. ГД успокоился, выслушав оптимистические заверения Брета, потому что он не видел никакого иного способа действий, пусть даже ситуация и вызывала у него известные опасения.

Брету тот обед у Кесслера запомнился всего лишь как мимолетный срыв в решимости Фионы, но он запечатлелся у нее в памяти, как программа остается на микрочипе. Она помнила тот ужасный вечер до последней унизительной детали. Та снисходительность, с которой Брет отнесся к ее отчаянному желанию выйти из операции, те оскорбительные намеки, которыми он беззастенчиво шантажировал ее, побуждая продолжить начатое… Презрение, которое она почувствовала в его словах, заставило ее плеснуть в него шампанским: он относился к ней с той насмешливостью, которой заслуживает избалованный ребенок. И, что было позорнее всего, она все сделала так, как он ей указывал. Ко всем пережитым ею унижениям добавилась полная победа противной стороны, и к концу обеда превосходство Брета над ней было полным и неоспоримым.

Кроме этой откровенной попытки противостояния, она впредь никогда больше не высказывала желания отказаться от намеченной цели. После нескольких мучительных недель, когда она тщетно надеялась, что Брет Ранселер уйдет из департамента, что его куда-нибудь переведут или даже он станет жертвой несчастного случая, мысль о том, что ей удастся прервать контракт, больше не приходила ей в голову. Это было абсолютно невозможно.

Подобно большинству женщин — и здесь в пользу Фионы могли бы свидетельствовать женщины, служившие на таможне и в отделе иммиграции, в полиции, и секретарши в ее собственной конторе, — она была более ответственной и старательной, чем ее руководители-мужчины. Ее презрение к Брету и другим подобным ему мужчинам лучше всего выражалось в том, что она делала свои дела продуманнее и умнее, чем он занимался своими. Она обязана стать этой чертовой «супершпионкой», которую он хочет из нее сделать. Она докажет, насколько блистательно она сможет справиться со своей задачей.

Встречи Фионы с Мартином Эоаном Прайс-Хьюджем продолжались, как и раньше, если не считать уверенности Брета, что она смогла скормить тому подкинутую наживку, и его реакция на специфическую информацию доказала, что она куда лучше, чем тот Spielmatrerial, что он получал раньше. Прайс-Хьюдж был доволен. Уловив его неприкрытое удовлетворение, Фиона потребовала увеличить получаемые ею денежные суммы: ненамного, но тем не менее в соответствии с ее увеличившейся ценностью. Москва ответила незамедлительно, проявив широкое великодушие, что, в свою очередь, обрадовало Брета, не говоря уже о Прайс-Хьюдже. И по мере того как месяц шел за месяцем, превращаясь в год, и время продолжало свой бег, у нее начала зарождаться надежда, что долговременные планы департамента по заброске ее во вражеский лагерь положены под сукно. Брет продолжал регулярно встречаться с ней, проводя короткие инструктажи, и ее обязанности оставались неизменными. Ее возможности пользоваться компьютером были строго ограничены, и она не могла добираться до очень важных документов. Казалось, что ГД забыл и о ее существовании, и о существовании Брета Ранселера. Пару раз она уже была готова задать ГД прямой вопрос, но потом решала предоставить событиям идти своим чередом. Бернард говорил, что ГД в своем нежелании что-либо делать доходит до эксцентричности, но Бернард всегда был склонен к преувеличению.

Снова вызвать взрыв могла лишь ее младшая сестра Тесса:

— Фиона, моя дорогая, ты всегда на месте, когда нужна мне!

— У тебя прекрасное шампанское, — сказала Фиона, стараясь снизить уровень напряжения, который ясно читала на лице сестры и в ее манере нервно крутить кольца на пальцах.

— Она входит в мою диету: икра, шампанское и устрицы. С ней ты никогда не потолстеешь.

— Это точно. Специально для бедных, — сказала Фиона.

— Примерно то же самое и папа говорит. Он меня осуждает. — И как бы нарушая его заповеди, Тесса подняла стакан, присмотрелась к пузырькам и отпила глоток шампанского.

Тесса всегда была склонна ломаться под грузом неприятностей. Отношения между Фионой и ее младшей сестрой демонстрировали типичный пример соперничества близких родственников — и этот психологический феномен Брет нередко припоминал во время их кратких встреч. У их отца, довольно ограниченного человека, было любимое изречение: «Мне нужен результат, а не объяснения», которое, выгравированное на пластинке, висело в приемной его офиса. Он был убежден, что любая форма объяснений исходит из недооценки силы духа его дочерей и его самого.

Тесса быстро поняла, что ей гораздо удобнее играть роль младшей дочери, с которой и спрос невелик, и предоставила Фионе удовлетворять — или порой не удовлетворять — пожелания и ожидания их отца. Тесса всегда предпочитала занимать то место, где от нее ничего нельзя было потребовать. Фиона училась в Оксфорде и читала великих современников; Тесса же сидела дома и увлекалась Гарольдом Роббинсом. Темпераментная, впечатлительная и страстная Тесса все могла превратить в шутку: это был ее способ избегать столкновения с жизнью. Ее собственное безграничное благородство делало ее достаточно уязвимой перед лицом мира, в котором люди были холодны, безжалостны и суровы. И стоило ли ее осуждать, если, живя в таком мире, она порой позволяла себе маленькие фривольные любовные романчики? Ведь она неизменно возвращалась к мужу и дарила ему страстную и преданную любовь. И что с того, если какой-то случайной ночью в постели с этим идиотом — пьяным любовником — тот признался ей, что шпионит для русских? Вполне возможно, то была просто шутка.

— Опиши его еще раз, — сказала Фиона.

— Да ты его знаешь, — сказала Тесса. — Во всяком случае, он-то о тебе все знает.

— Майлс Брент?

— Джайлс Трент, дорогая, Джайлс Трент.

— Если ты перестанешь жевать эти проклятые орешки, я смогу понять, что ты бормочешь, — раздраженно сказала Фиона. — Значит, Джайлс Трент. Конечно, я его помню.

— Обаятельное животное: высокий, симпатичный, вьющиеся седые волосы.

— Он же стар, как Мафусаил, Тесса. И я всегда думала, что он извращенец.

— О нет. Далеко не извращенец, — хихикнула Тесса. Она уже основательно отдала дань шампанскому.

Фиона вздохнула. Она сидела в изысканных апартаментах Тессы Косински в Хэмпстеде, зеленом северо-западном пригороде Лондона, наблюдая, как кроваво-красный солнечный диск опускается за рыжеющую кромку облаков. Когда давным-давно преуспевающие лондонские торговцы и мелкая аристократия отправлялись на воды в чинный и модный Бат, менее преуспевающая публика предпочитала пить свои воды в этом холмистом местечке, которое ныне стало местом обитания удачливых рекламодателей и богатых издателей.