Забытая империя (СИ), стр. 57

Задание «В поисках Кипрея» завершено.

Предмет эйд вернулся к прежнему хозяину.

Ваша Привлекательность с Эйдом выросла на 50 единиц.

Отныне Эйд доверяет вам. Эффективность заклинаний, творимых с помощью предмета эйд выросла на 25%.

Время между призывами духа инструмента уменьшено на 50%.

Вы разблокировали все скрытые свойства предмета эйд.

Я едва не расхохоталась, читая строки награды за невероятно длинную квестовую цепочку. Офигенно, не считая того факта, что эйд вернулся к своему хозяину.

— Прими и мою благодарность, Лорелей, — склонил голову Кипрей. — Прямо сейчас мне нечем тебя вознаградить, однако после возвращения в Сокрытый Лес я подберу что-то достойное твоего деяния.

По возвращении в Сокрытый Лес вас ожидает награда от Десятого из Совета.

— Боюсь, за время моего затянувшегося отсутствия многое переменилось и дела леса потребуют моего длительного присутствия дома, — продолжил Кипрей. — Не думаю, что Эйду придётся по вкусу десятилетие безделья и сидения на одном месте.

Эйда аж передёрнуло.

— Сидения на одном месте у меня было предостаточно, — признался он. — К счастью, Лорелей прекратила эту пытку.

— Раз так, — широко улыбнулся Кипрей, — думаю тебе будет куда интересней странствовать это время в её компании, а не скучать дома.

Глядя, как нахмурился Эйд, Десятый добавил:

— И захватите с собой Амаранту. Она тоже не домоседка. А когда будете в Сокрытом Лесу, расскажете о своих приключениях.

Просиявшим лицом Эйда можно было осветить всю пещеру от края до края.

— Это чудесное решение, хозяин! Лорелей, ты не против нашей компании на десяток-другой лет?

Я лишь рассмеялась.

— Вскоре мне предстоит побывать во дворце Повелителя Мрака, — напомнила я. — Могу поспорить, до сих пор там не бывала ни одна душа инструмента.

Глаза Кипрея азартно загорелись, но поймав укоризненный взгляд Эйда бард лишь вздохнул.

— Довольно пока приключений, настало время вернуться к обязанностям Десятого в Совете.

Он поочерёдно протянул мне эйд и кифару.

— А вам, друзья мои, пыльных дорог и интересных встреч!

Эпилог

Внизу знакомо терзали гитару, исполняя старую песню про военный госпиталь.

Медсестра раскладушку принесла для меня.

Очень трудно голубке в коридорах, где сплошь,

Встык, обрубок у обрубку полегла молодёжь [1] …

Настроение, итак хреновое, рухнуло куда-то в район госпитального подвала. Вдобавок что певец, что музыкант из исполнителя был аховый. Если не сказать грубее. Что Котофей и сделал с превеликой охотой.

— А ну, заткнулся на раз-два! Играть сначала научись, осьминог сухопутный, а уж потом тентакли к инструменту протягивай! — рявкнул он в открытое окно и добавил руладу на «втором командном».

Внизу послушно притихли, лишь разобиженный горе-музыкант пробурчал что-то в духе «художника обидеть может каждый». Сашка приподнялся на локтях и выглянул в госпитальный двор. Оглядев одетого в больничную пижаму рыжего парня с гитарой, он резюмировал:

— Если ты и художник, Ржавый, то Ван Гог.

— Это почему? — осведомился тот.

— Потому что от твоего пения уши себе и окружающим отрезать хочется! Из соображения гуманности! — припечатал Котофей.

— Вот всё б вам на меня ругаться, товарищ лейтенант! — вздохнул Ржавый и бочком-бочком покинул опасную зону, справедливо опасаясь прилёта аргументов значительно тяжелее ругани. Бутылки с водой, например. Ибо прецеденты были.

Неизвестно почему, но Ржавому нравилось издеваться над инструментом и невольными слушателями именно на этой скамейке. В аккурат под окном палаты, куда положили Снегова. Но если в остальных палатах спасались от звуковых пыток, просто закрыв окна, то Саня, ненавидевший системы климат-контроля с истовостью луддита, решал проблему совершенно иначе, в своей обычной манере.

— Я не ругаюсь, Ржавый, а справедливо критикую! — важно сообщил Котофей. — Чтоб ты знал: на моей критике целая рок-группа в звёзды вышла!

Но Ржавого уже и след простыл.

— Да, не стать ему звездой… — вздохнул Саня.

И рухнул обратно на койку, с ненавистью глядя в опостылевший потолок. И в «Барлиону» не войти: из-за регенераторов на перебитых ногах он не мог влезть в капсулу — нельзя было тревожить поломанные кости, слезая с койки.

Позвонить кому-то из друзей? Не вариант: в родном секторе разгар рабочего дня. Пашка, засранец, вернулся в свой полк и сдаёт на пригодность к полётам, а Кира… За день до того, как прилетевшая артиллерийская мина отправила Санька в госпиталь, Кира радостно сообщила, что они отправляются на гастроли. Правда, не сказала, куда. Котофей полез искать информацию на странице группы, но там интриговали поклонников, предлагая угадать место по записи с концерта.

— Развели секретов, — недовольно проворчал Саня, оглядывая пустую палату.

На фронте наступило затишье, потому раненых в центральном военном госпитале Банги было немного. Да и тех в основном отправляли дальше, в родные сектора. Котофей же оказался в числе тех неудачников, кому требовалась срочная операция, а затем — регенерация под наблюдением врачей. Потому в офицерской палате он лежал один, коротая время за чтением и вечерними разговорами с друзьями.

— Угораздило же дурака, — вздохнул Сашка и с ненавистью посмотрел на свои ноги.

Всего-то на несколько секунд задержался, чтобы оценить количество боевиков, преследовавших разведгруппу, но и этого хватило. На войне всё решают мгновения. Хорошо ещё, что только его зацепило, больше никто из ребят не пострадал. Но зато им пришлось тащить своего горе-командира на руках до самой точки эвакуации, отстреливаясь от осатаневших «бармалеев».

Боевики, обычно отступавшие после первой же оплеухи, в этот раз словно взбесились. Видать, потеря разом своего командира и главного духовного лидера, угодивших в засаду группы Снегова, больно ударила по их самолюбию. Разведчиков преследовали долго, пока подоспевшие вертолётчики и ударные дроны не прошлись огнём по джунглям, наглухо отбивая у «бармалеев» интерес к погоне.

А ведь он сам настоял, чтобы пошла его группа, а не беспилотники. Но только так в густых зарослях, на узкой дороге, скрытой под сенью громадных деревьев, можно было гарантированно накрыть цель. Роботы, как бы не кичились их создатели, не годятся для тонкой работы — той, где важны незаметность и умение быстро подстраиваться под изменившуюся обстановку. Люди — могут.

— А ещё люди могут тупить и считать себя бессмертными, — вслух подвёл итог своим размышлениям Сашка.

— Э, попрыгунчик! — вывел его из размышлений знакомый бас.

В дверях палаты стоял Пашка, радостно лыбясь во все тридцать два зуба.

— Вот ты как прошёл, — едва удержавшись от радостного вопля, ехидно выдал Котофей. — Оскалом персонал распугал.

Лётчик весело фыркнул, оставаясь в дверях.

— А вредности в ём — агромадный объём, — процитировал он бессмертное произведение. — Про тебя сказано. А я, дурак, старался, сюрприз тебе готовил.

— Сюрприз? — вскинул бровь Сашка. — Дай угадаю: своего паука приволок, чтобы мне скучно не было?

— Не, Прапора я не отдам, — не переставая улыбаться, ответил Паша. — А вот повелительницу тарантулов…

И картинно, словно на плацу, шагнул в сторону, вытянувшись в струнку. Сашка, глядя на эту пантомиму, вскинул вторую бровь.

— Вольно! — раздался весёлый и удивительно знакомый девичий голос.

Пока Сашка соображал, кто это, на пороге палаты появилась улыбающаяся Кира.

Она не особенно изменилась за последнее время, разве что джинсы и кроссовки выглядели новыми, а не изношенными до крайней степени, как раньше. Воровато оглянувшись в коридор, она вошла, прикрыла за собой дверь и достала из старого, поношенного рюкзака сперва банку с малосольными огурчиками, а затем свёрток, от которого одуряюще пахло копчёным мясом, чесноком и дымом.