Скотина III (СИ), стр. 77
Под мундиром лежал обещанный жёлтый футляр. Внутри — тонкий прозрачный диск.
Я прижал его к лицу.
— Активировать образ.
Диск рассыпался серебряной пылью. Часть попала мне в нос.
Я чихнул. Лампы вспыхнули прежде, чем я успел подивиться всерьёз.
Зажмурился, проморгался, досчитал до пяти и посмотрел в стекло. Из отражения на меня глядел ректор столичного университета. Любо-дорого смотреть. Лысый, бледный, потный и очень недовольный жизнью. Похож безупречно. Только по его щеке текла кровь, мундир был застёгнут не на те пуговицы, а от правого рукава пахло так, что легенда могла вызвать сомнения.
Милость развернулась.
Котеночкин Федор Филимонович, дворянин по праву рождения.
— Харита, ступень 4 (Профессор магической истории, действующий член академии наук Палма-16).
Финансовый баланс: 0 рублей.
Доступны умения 10 из 12
— Магия земли, ступень 3 (приобретённое), прогресс из 2001 из 2016
— История магии, ступень 5 (открыто самостоятельно), прогресс 10 из 4752
— Филология, ступень 4 (открыто самостоятельно), прогресс 109 из 2736
— Мастер слова, ступень 3 (открыто самостоятельно), прогресс 897 из 1008
— Архивариус, ступень 3 (открыто самостоятельно), прогресс 191 из 1008
— Языки иных миров, ступень 3 (открыто самостоятельно), прогресс 163 из 1008
— Педагогика, ступень 4 (открыто самостоятельно), прогресс 1742 из 2016
— Оценка редкостей, ступень 2 (приобретённое), прогресс 681 из 1728
— Управление, ступень 3 (открыто самостоятельно), прогресс 1003 из 1008
— Сатранг, ступень 2 (открыто самостоятельно), прогресс 307 из 864
Сильно подробно можно не рассматривать. Только для общего понимания, это же просто картинка. В сатранг Федор Филимонович не игрок. Педагогические профессии развиты хорошо, первый раз четвертую ступень вижу. История магии вообще светится желтым цветом. Нормально это или нет, за шестьдесят без малого годков до пятой ступени в единственной дисциплине прокачаться? Видно, серьезно к магической истории относился, с чувством.
Денег нет, но я же тут теперь любую сумму нарисовать могу.
Генеалогическое древо куцее, не то, что славный род Скотининых. Молодой дворянин во втором поколении. Отец Филимон Котеночкин получил дворянство за военную службу, передал сыновьям и почил с миром. Федор — значит это я, Фома — брат. Племянница Фиона мертва. Племянник Феофан светится, значит жив. Нездоровая тяга к букве «Ф».
Как нищий дворянин-выскочка стал ректором главного вуза Империи? Хлебная же должна быть должность, такие за отличное знание истории магии не дают. Один только напрашивается вывод — компромиссная фигура.
В углу зрения появился пятачок.
— Боря?
— Жив, — буркнул я, захлопывая милость.
— Что произошло? Я потерял связь. Теперь половина структуры милости перестроена. Кстати, отлично выглядишь.
— Серебряная Игла сожрала мою Пелену и превратилась в Вуаль.
Пятачок мигнул всеми цветами сразу.
— Название сменилось. Заметил. Но неизвестно кто кого пожрал. Ректор говорил, что Игла создаёт одну виртуальную личность?
— Было такое.
— Я тут в настройках копаюсь. Вуаль удерживает три.
Я перестал застёгивать мундир.
— Три облика?
— Трёх людей. Один узел занят тобой. Ещё два можно связать с другими. После связи Вуаль сможет менять то, что проверяющий артефакт видит в их милости. Показывать способности, которых нет, или скрывать настоящие.
Два места. Перед глазами сразу встали все, кого хотелось спрятать. У артефактов, как у спасательных шлюпок, неприятная привычка заканчиваться раньше пассажиров.
— Язва и Митрофан, — сказал я, — Навыки Темного пути в Храме не приветствуются.
— А Павлик?
— Голос Павлика слышала половина княжества, его поздно прятать. У Язвы слишком много непонятного. Митрофану пригодится возможность выбирать, как выглядеть для чужой проверки.
— Ясно. Связывать сейчас?
— Нет. Сначала поймём, кто как пережил тоннель.
Я ещё раз посмотрел в оконное стекло. Фёдор Филимонович в мундире, с тяжёлыми щеками, окладистой бородой и носом, который за годы руководства университетом привык смотреть на людей сверху вниз.
— Еще нюанс, — сказал Свин. — Вуаль тоже умеет менять облик.
Я посмотрел в стекло. Фёдор Филимонович посмотрел в ответ заинтересованно.
— Для троих?
— Нет, облик только один.
— Можно было раньше сказать? До того, как я ректорскую перхоть носом втянул.
— С диском проще. Там готовый образ. А с Вуалью придётся пыжиться самому — подробно представлять лицо, тело, голос. Чем хуже представляешь, тем больше отсебятины получится.
— Отлично.
— Боря, я сейчас объяснял, почему это сложно.
— А я услышал, что можно сделать два слоя.
Пятачок на секунду замер и засиял всеми цветами радуги.
— Верно! В Храме наверняка умеют заглядывать под чужие личины. Снимут ректорский — увидят меня, то есть тебя. Нехорошо получится. Поэтому под ним тоже будет Фёдор Филимонович.
— Ага, — добавил я, — Нижний — без бровей и с бородавкой на носу. Пусть проверяющий увидит человека, который чуть приукрасил себя перед поездкой.
Я закрыл глаза и принялся вспоминать ректора. Тяжёлые щёки, складки возле рта, мочки ушей. Форма черепа, которую до сегодняшнего дня совершенно напрасно считал бесполезным знанием. Брови убрал. На нос мысленно посадил небольшую бородавку.
— Держи лицо целиком, — подсказал Свин. — Ты сейчас так стараешься с бородавкой, что всё остальное плывёт.
Кожа на лице потянулась. Щёки налились тяжестью, плечи изменили наклон. Остатки волос втянулись в голову с отвратительным шорохом. Пальцы укоротились, суставы заныли. Вместо моих обгрызенных сосисок ощутился аккуратный ректорский маникюр.
В горле что-то хрустнуло, я попытался вдохнуть.
— Твою мать, — произнёс голос Фёдора Филимоновича.
Открыл глаза. В стекле по-прежнему отражался благообразный ректор с диска.
— Получилось?
— Нижний образ держится. Проверим, когда верхний сможем ненадолго убрать, но слишком часто не щелкай. Запас диска пока не ясен.
Я выдохнул и потёр лоб.
— Это не просто чужой облик, похоже на реальную перестройку тела. Можно ли таким способом похудеть? Ладно. Надеюсь, дальше двух слоёв в Храме не полезут.
— На чём основана надежда?
— На горячем желании остаться живым. Пока это мой самый убедительный довод.
…
Я вытер щёку чистым краем старой рубашки, наскоро перевязал руку и перестегнул мундир. Потом руки потянулись к добру, с которым ректор собрался в изгнание, поколдовал с замком.
В красной пасти саквояжа лежали семь одинаковых серых свёртков. Тяжёлых — килограммов по четыре или пять каждый.
Я расстегнул один. Нехорошее предчувствие шевельнулось между лопаток и медленно спустилось в место, которое никогда не ошибается.
На коленях развернулся серый балахон с капюшоном, широкими рукавами и завязками. По краям ткани шевельнулся знакомый туман. Под ним обнаружилась гладкая белая маска.
Полное облачение Ока.
Остальные шесть свёртков были такими же. На самом дне лежала связка металлических жетонов.
— Фёдор Филимонович, — сказал я. — Где награбленные за годы ректорства сокровища? Во что ты меня втянул?
— Боря, с этим лучше не попадаться.
— Спасибо. Сам бы не догадался.
Семь комплектов Корпуса наблюдателей не берут на тихую старость у моря. Их берут на дело, или ушлый ректор собирался облачения продать. Кому они могли понадобиться? Знал одних отмороженных, которые гуляли по столице без милости и чуть не пустили ее на воздух. А если бы у них была возможность заходить в любой дом и слушать любые секреты?
Я завернул балахон. Туман ещё секунду цеплялся за пальцы. Засунул один сверток себе в фартук, как раз песка в нем уменьшилось. Отцепил один жетон. Остальное закрыл и отпихнул ногой. Надо думать.