Скотина III (СИ), стр. 76

— Кретин криворукий! — рявкнул он. — Я тебе такую вещь доверил!

— Фёдор Филимонович, попрошу без оскорблений. Возможно, под стол закатилась.

— Ищи!

Я искал.

Заодно передвинул чемодан с одеждой к себе, ректорский саквояж подтянул вправо, а общак протолкнул ближе к его ноге. Покрывало скрыло углы. Ручку оставил открытой. Человек в темноте ищет не предмет. Он ищет подтверждение того, что предмет там, где должен быть.

Ректор задел меня коленом.

— Ты где ползаешь?

Для надёжного отвлекающего манёвра пришлось поднапрячься. После встречи с тварью организм охотно пошёл навстречу.

Получилось убедительно. В тесном купе наступила особенная тишина.

— Борис… — сдавленно произнёс ректор.

— Нашёл! Вот же она, под стол закатилась.

— Открой дверь. Или окно.

— В тоннеле?

— Тогда хотя бы отодвинься. Игла в руках?

— Нет. Палец уколола и исчезла.

— Так и должно быть, болван! Она растворяется.

— Может, бракованная?

— Такие вещи не бывают бракованными.

Он нащупал мою кисть и провёл пальцами по ладони.

— Следа нет. Когда выйдем из тоннеля, Игла проснётся и откроет настройки виртуальной личности.

— Почему нельзя было сделать это раньше? Или позже?

— Потому что при работающей милости активация такого артефакта немедленно отправит сигнал в третий отдел Инквизория. И здесь будет корпус полным составом.

— Любого запрещённого артефакта?

— Нет. Только из опасного списка.

Интересно. Серебряную Пелену я осенял без тоннеля. Ни лорд-инквизор, ни птомант четвёртой ступени даже намёком не показали, что про неё знают. Пелена скрывает часть умений, но не меняет саму милость, не добавляет новых данных. Значит, в опасный список не входит. Игла умеет гораздо больше.

— Футляр сохрани, — продолжил ректор. — Он сам по себе ценность. С его помощью Иглу можно извлечь. Кроме того, внутри можно хранить другие запрещённые предметы.

Я ощупал узкий пенал.

— Мелковат.

— Боря, предметы, за которые развоплощают на месте, крупными не делают. Поздравляю с началом карьеры контрабандиста.

Знал бы ты, сколько всякой дряни прошло через мои руки.

— Ещё несколько вещей напоследок, — сказал Фёдор Филимонович и замолчал.

В темноте его дыхание стало неровным. Не одышка, вдохи глубокие, между ними слишком длинные паузы. Человек собирался признаться не в преступлении. Преступники обычно говорят охотнее — им важно объяснить, почему они были правы.

В пальцах у него тихо щёлкнуло кольцо или пуговица. Один раз. Второй. На третьем он поймал себя и перестал. Я не торопил. Хороший допрос держится не на вопросах, а на тишине, которую собеседнику хочется чем-нибудь заполнить.

— Я говорил, что жена ушла двадцать лет назад, а детей нам не дал Вечный ученик.

— Было такое.

— Это не совсем правда.

— Дети нашлись?

— Борис, не перебивай.

Он снова замолчал. Поезд грохотал вокруг. В купе пахло кровью, мертвечиной и последствиями моего отвлекающего манёвра. Более подходящую обстановку для исповеди подобрать трудно. Разве что морг, но там обычно лучше вентиляция.

— Женитьба была договорной, — наконец произнёс Фёдор Филимонович. — Варвара знала заранее. Её устраивали положение и свобода. Меня — прикрытие.

— От чего? — спросил я, уже зная ответ.

— Меня никогда не интересовали женщины, если ты понимаешь, о чем я.

Вот тот редкий случай, когда лучше промолчать. В прошлой и нынешней жизни мне доводилось изображать кого угодно. Но престарелого ценителя мужчин я ещё не играл. Роль не пугала. Слегка беспокоило отсутствие репетиции.

Поезд качнуло. Наши колени столкнулись. Фёдор Филимонович отодвинулся так резко, словно признание сделало любое прикосновение уликой.

— Был человек, близкий друг, — продолжил ректор. — Давно. Он умер одиннадцать лет назад. После него никого не было. Варвара уехала ещё раньше. Мы иногда переписываемся. Она не враг.

— Кто знает?

— Варвара. Брат. Племянник догадывается. Возможно, Хрущёвы. Если начнут давить — не отрицай слишком яростно, но и не признавай. Для человека моего положения это не вопрос пристрастий. Это готовый поводок.

— Имя того человека?

Ректор назвал.

— Он чем занимался?

Фёдор Филимонович ответил. Я задал ещё три коротких вопроса: где познакомились, кто бывал у них дома, какую ложь они использовали, когда хотели остаться вдвоём.

На последнем вопросе он замолчал так надолго, что я решил — не ответит.

— Сатранг, — наконец сказал ректор. — Мы якобы играли в сатранг.

— Кто обычно выигрывал?

— Он. Что за допрос ты устроил?

— Просто собираюсь жить вашей жизнью. В ваших интересах, чтобы я продержался подольше.

— Теперь всё, — произнёс ректор. — Не пытайся изображать мои увлечения. У тебя недостаточно вкуса.

Вот сейчас стало обидно.

Ректор зашевелился, натягивая пальто.

— На дне чемодана прозрачный диск с моим образом. Когда вернётся свет, прижми его к лицу и представь меня. Изменение займёт несколько секунд. Там же документы, деньги и всё необходимое.

— Денег много?

— Борис.

— Я вживаюсь.

Фёдор Филимонович поднялся. По шороху я понял, что он повернулся к двери. Его ботинок коснулся общака. Пауза. Рука прошлась по покрывалу. Пальцы нашли оставленную ручку. Сердце ударило чуть сильнее.

Ректор крякнул и поднял саквояж.

— Мне пора, — произнёс Фёдор Филимонович. — Дальше справишься сам.

— Удачи.

Он открыл дверь и растворился в темноте.

Настоящий ректорский саквояж остался в углу. Я подождал, пока шаги стихнут, подтянул его к полке, сел и прислонился затылком к стене.

Оставалось дождаться света…

Слово 23

Тоннель тянулся дольше, чем обещал Шакал.

Я считал удары колёс. Сбился на двухстах семнадцати, начал заново, потом попробовал определить время по пульсу. Сердце после встречи с тварью колотилось так, что часы из него вышли неточные.

За окном то и дело что-то ударялось о вагон. Иногда глухо, снищу. Иногда совсем близко: шлепок, скрежет по стеклу, короткая дрожь под ногами. Между ударами слышались колёса. Поезд шёл, а рядом с ним в темноте продолжалось что-то, чего лучше было не видеть.

В дверь периодически кто-то скребся, пару раз трогали ручку. Не слишком разумно было соваться в темный коридор, успел в первую минуту и столкнулся только с одной тварью. Что было бы, если бы чуть помедлил?

Под ключицей саднило. Кровь пропитала рубашку, но течь перестала. Порезанную ладонь и раны на груди следовало промыть, осмотреть и зашить там, где понадобится. Желательно прежде, чем местная зараза решит получить дворянство через мою кровь.

Давление на грудь понемногу слабело. Стучать колёса стали звонче. В оконном стекле проступила серая точка. Потом вторая.

Одновременно запекло обе ладони.

Активирована Серебряная Игла. Доступны настройки виртуальной личности.

Следом появилась вторая строка.

Обнаружен совместимый интерфейс. Доступно слияние.

Ниже мигнул шрифт помельче с возможными ограничениями, предупреждениями и последствиями.

Прекрасно. Самое время принять необратимое решение на основании двух строк неизвестного происхождения. В медицине это называется «информированное согласие», больной успел расписаться до потери сознания.

— Интегрировать, — велел я мысленно.

Ладони свело. Холод пошёл вверх по рукам, добрался до груди и разошёлся под кожей тысячами тонких нитей. Что-то внутри натянулось, будто невидимый портной примерял меня к чужой мерке.

Слияние завершено.

Активирован артефакт: Серебряная Вуаль.

Свин молчал. Либо тоннель всё ещё мешал ему, либо слияние задело и его.

Я нащупал чемодан ректора и вытащил одежду. Окровавленную рубашку пришлось стягивать медленно, рукав прилип к раненой руке. Новая налезла. Брюки сошлись с трудом. Мы с Фёдором Филимоновичем действительно похожи комплекцией, но он питал нездоровую веру в возможности собственного пояса.