Скотина III (СИ), стр. 74

— Свин, ты сам ответил на свой вопрос.

— Скотина, я ещё раз спрашиваю — зачем тащить общак вперёд? — прошипел Шакал.

— Чтобы сохранить.

— Если пропадёт…

— Найдёшь меня и предъявишь.

— Найду.

— Вот и договорились.

Саквояж плюхнулся у моих ног. Кожа натужно скрипнула. Я приподнял его, оценивая вес. Килограммов тридцать. Ректорский казался чуть легче. Придётся импровизировать.

— Возвращайтесь к себе, — приказал я. — В тоннеле без моего сигнала не выходить.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже многое не нравится. Например, лицо Карася. Но мы оба проявляем терпение.

…

Из-под потолка раздался треск, будто покойник пытался прокашляться через дешёвый динамик. Потом завыла сирена.

— Приготовиться ко входу в аномальную зону, — прогнусавил голос. — Всем пассажирам занять положенные места. Сесть или лечь, прикрыть глаза. Знакомым группам рекомендуется сохранять телесный контакт. Запрещено покидать купе. Запрещено использование милости и артефактов, требующих движения анамы. Администрация железных дорог не несёт ответственности за травмы, безумие, одержимость и иные последствия нарушения правил.

— Две минуты! — крикнул я. — Игорь?

— Двенадцать дверей, два тамбура, один поворот. От убежища до ректора — сорок семь касаний!

— Полина?

— Нить закреплена!

— Всех внутрь. Митрофан, запирайся. Егор, уходишь последним.

Ладонь дёрнулась.

— Борис! — рявкнул Фёдор Филимонович. — Где ты? До входа меньше двух минут!

— Уже бегу.

Я наклонился к Юле.

— После тоннеля меня временно может не быть.

Она вскинула голову.

— Ты чего удумал? В каком смысле — не быть?

— В прямом. Не кричать, не искать, тревогу не поднимать. Я вернусь, когда смогу.

— Боря…

— Не обсуждается. Егор, Митрофан, Язва — вас тоже касается.

В пустом коридоре сразу стало просторнее и тревожнее. За окнами мелькнула каменная стена. Дневной свет посерел, словно его разбавили золой.

Я взял саквояж за обе ручки и двинулся вперёд.

Паровоз протяжно взвыл, будто машинист прищемил составу хвост. Уши заложило. По стенам прошла дрожь. На секунду лампы вспыхнули ярче, лица за стёклами купе сделались белыми и плоскими. Потом свет исчез.

Темнота ударила, выбила пол из-под ног, отняла стены, окна, руки. Не осталось даже цветных пятен перед глазами. Саквояж вырвался и глухо ударился о доски.

Колёса продолжали стучать, но звук отдалился, словно весь состав внезапно погрузился под воду. Из дальнего купе донёсся женский визг — вязкий, приглушённый, будто кричали через подушку.

В груди стало тесно, тяжело. Действительно, словно кто-то невидимый уселся на рёбра, поёрзал и решил, что место ему нравится.

Я попробовал вдохнуть глубже. Ошибка. Воздух был. Тело ему не верило. Сердце рванулось, в ушах зашумело, горло сжалось. Обычная паническая реакция: выброс адреналина, гипервентиляция, спазм периферических сосудов. Очень научно и совершенно бесполезно, когда неведомая хрень давит тебе на грудь и явно весит больше центнера.

Вдох на два счёта. Выдох на четыре. Снова. Я прижал язык к нёбу, заставил плечи опуститься и перечислил ощущения: холодная доска под коленом, шершавая стена под ладонью, боль в порезанном пальце, собственный пот за воротом. Мозгу всё равно, чего бояться. Если дать ему конкретную работу, на безымянный ужас останется меньше сил.

Через три цикла пульс перестал пытаться сбежать через горло. Я поднялся на колени, нашарил стену и прижался к ней плечом.

Глаза привыкали к абсолютной темноте примерно так же, как дворянство к честному труду. Никак. Под ладонью нашлась шерстяная нить. Я дважды дёрнул.

Ответа не было.

Дёрнул снова. Секунда. Другая. Издалека пришли два слабых рывка. Свои живы. Просто тоннель заставляет каждую секунду почувствовать себя последней.

Я нашёл ручку саквояжа и пополз.

Первый узел. Дверь. Второй. Ещё дверь. Игорь насчитал сорок семь касаний. У меня получалось больше движений — на четвереньках моя филейная часть требовала отдельной полосы движения и вносила поправки в навигацию.

Справа плакала девушка. В следующем купе кто-то молился. Рядом, судя по звуку, монотонно бился головой о стену. Впереди мужчина громко требовал включить свет, словно тоннель обслуживала его домашняя прислуга.

Нить натянулась. Я остановился и дал ей слабину. Кто-то впереди пересёк коридор. Послышался короткий стук, потом хруст. Совсем рядом.

Я замер, выждал три удара сердца и протянул руку. Пальцы коснулись осколков. Среди них нашлась тонкая металлическая дужка. Очки.

В шестом купе ехал прыщавый подросток с мольбертом. Худой, длинноносый, в круглых очках на половину лица. Он пытался рисовать княжну и каждый раз получал от охраны тычки.

Осколок кольнул ладонь. Боль запоздала на долю секунды. Сначала я почувствовал кровь, потом порез. Лица коснулся горячий воздух. Не свежий — сухой, мёртвый, как над чёрным алтарём. Я повернул голову. Ветер продолжал дуть прямо в лицо. Повернулся обратно — ничего не изменилось.

Злой ветер. Тот самый, который всегда бьёт навстречу, куда бы человек ни смотрел. Из прежних встреч с ним я вынес полезное правило — уходить быстро.

Я приподнялся и провёл рукой по окну. Пальцы провалились в ровное круглое отверстие размером с человеческую голову. Края были гладкие и тёплые, словно стекло не разбили, а вынули кусок раскалённой ложкой. Взрослый человек не пролезет. А вот что-то размером с собаку?

Впереди заскребли по полу. Затем послышалось сопение. Влажное чавканье. Торопливые глотки. Тело поняло раньше головы. Правая рука нырнула в фартук и сомкнулась на скальпеле.

Кого-то ели. Совсем рядом — несколько метров.

Боря, не слишком ли ты смелый? — непременно спросил бы Свин, если бы связь работала.

Нет. Мне просто некуда отступать. Развернуться с тяжёлым саквояжем в узком коридоре невозможно. Если поползу назад, тварь первой доберётся до части моего организма, которой я не особенно горжусь, но отдавать её из принципа не собираюсь.

Запах накрыл следом: кровь, внутренности, кислое содержимое желудка и сладковатая тяжесть разложения.

Я втянул воздух коротко, через нос. Человеческая кровь была свежей. А вот гниющая плоть провела в тепле не меньше трех суток. Прыщавый художник так быстро протухнуть не мог. Значит, дохлятиной пахло от того, кто его ел. Очень обнадёживает.

Я стянул штаны и туго намотал их на левое предплечье. Широкие, прочные, в три слоя. В иной обстановке появление барона Белозерского в общественном коридоре без штанов могло вызвать вопросы. Здесь главным вопросом было, кто доживёт до света.

За ближайшей дверью судорожно заскребли задвижкой.

— Не открывать, — сказал я негромко.

Скрежет замер.

— Там кто-то есть? — прошептал женский голос.

— Уже нет.

— А вы кто?

— Следующий, если будете разговаривать.

За дверью стало тихо.

Я опустил центр тяжести и прислушался к телу. Милость молчала. Камни на ладонях стали просто камнями — чужими, холодными. Свин тоже исчез.

Но анама осталась. Она шла по выученному кругу: ладони, плечи, грудь, бёдра, колени, ступни. Обратно — через позвоночник и затылок. Без интерфейса, без подсказок. Навык, вбитый в мясо повторением.

Тоннель отключил управление и связь, заблокировал артефакты. Обычная магия требовала интерфейса и ключа активации. Моя, получается, успела стать частью меня. Полезное открытие. Если выживу — обязательно запишу. Если не выживу, ценность открытия заметно снизится.

Осколок под коленом предательски скрипнул. Чавканье оборвалось. Тишина обрела направление. Она смотрела на меня.

Я выставил вперёд обмотанное предплечье, скальпель прижал к бедру лезвием вверх. Колоть в туловище неизвестную тварь бессмысленно: внутри у неё могло находиться что угодно, включая запасное туловище. Нужны глаза, пасть или основание черепа. Придётся подпустить близко.