Скотина III (СИ), стр. 68

— Олеся.

— Да?

— На меня смотри.

Глупая фраза. Она была в нескольких сотнях верст. Но сработало, всхлипы стали тише.

— Херувим в доме?

— Да здесь, он в людской спал.

Я что-то ответил. Слова рассыпались. Пришлось сжать зубы и говорить заново.

— Тело не трогать и никого не пускать. Тебе пока все.

— Херувим, слушай внимательно. В помещение заходишь один. Ничего не двигаешь, не режешь, петлю не снимаешь, тело трогай очень аккуратно. Мне нужны фото. Шея, руки, лицо, глаза, рот, одежда. Потом пол, табурет, крюк и веревка. Все странное запоминаешь и тоже делаешь фото.

— Понял, — коротко бросил Херувим и отключился.

Поезд покачивался. Мир продолжал жить. За стеной Юля что-то громко доказывала Егору. Сверху, с крыши вагона, донесся металлический скрежет.

Очень хотелось, чтобы все заткнулись, поезд остановился. Чтобы можно было спокойно посидеть минут пять и понять, что произошло. Но трупы обладают одним неприятным свойством — они уже никуда не торопятся. Торопятся только живые.

Степана убили. Иначе придется признать совсем неприятную вещь — я плохо знал человека, которого назначил отвечать за безопасность собственного дома.

Та же рука, что и в Белозерске. Я зациклился, что это обязательно должен быть серийник. Почерк, повтор, привычка. Думал, ищу зверя, который не может остановиться. А что, если это не зверь? Если это человек, который каждый раз делает ровно то, что нужно? Не потому, что хочется. Потому что полезно. Кому?

Ни один из тех, с кем я говорил, в профиль такого убийцы не ложится. Слишком много расчетливых, слишком много злых, напуганных. Но ни маньяка, ни хладнокровного убийцы среди них нет. Был один — дядя Остап, но с ним я худо-бедно разобрался сам.

Утром Степан стоял передо мной в новой форме. В глазах — облегчение и восторг. «Ваша милость… Борис Антонович…» Не спал, охранял, держал дом. Кнут Овечкину показывал. Брата ждал. Моего братца Петю, которого Слово Скотинина уже успело вычеркнуть из рода.

Вот она, первая нитка. Брат Петя.

Кому проще? Тому, кто внутри дома. Кто знает людей, двери, привычки. Кто может подойти без тревоги. Кто зол так, что зубы сводит. Кого унизили, исключили, лишили будущего одним сухим росчерком невидимой системы. И кто, если совсем по-честному, имел повод ненавидеть не Степана, а меня.

Степан просто оказался ближе… Так?

Но есть одна проблема. Петя не должен был выжить. Граф не из тех людей, кто оставляет после себя использованный инструмент. Тем более инструмент обиженный, испуганный и способный открыть рот. Брат знал слишком много. А еще Петя был серьезно ранен. Настолько серьезно, что без экстренной помощи истек бы кровью за несколько минут. Слишком дешевая фигура, чтобы его лечить.

Если он жив — значит, купил жизнь. Чем?

На вызов не отвечает. На семейном древе — исключен. Остается три варианта. Или Петя оказался полезнее живым, или Степана убил не он, или я опять чего-то не понимаю.

— Свин, — мысленно позвал я.

Пятачок в углу зрения мигнул и погас. Где-то глубоко внутри возмущенно хрюкнуло.

— Я занят.

— Чем?

— Самопознанием.

— Выбрал время.

— Для самопознания нет удачного времени, Боря. Личность либо познает себя, либо деградирует в функциональный придаток к чужой тревожности.

— Ты есть функциональный придаток к моей тревожности.

— Вот именно! Я пытаюсь понять, почему меня это задевает и переживаю кризис идентичности.

— Свин.

Пауза вышла неприятная. Не техническая. Не такая, когда машина считает. Такая, когда человек понимает ответ и не хочет его говорить.

— Если исходить только из известных фактов, Петр входит в число наиболее вероятных исполнителей. Был мотив. Был доступ. Был свежий конфликт. Степан его искал.

— Насколько вероятных?

— Ты хочешь красивую цифру или полезный ответ?

— Сначала цифру.

— Тридцать один процент.

— А ответ?

— Он слишком удобный подозреваемый.

Вот за это Свина начинаю ненавидеть. Говорить то, что я и сам понимаю прекрасно.

— Продолжай.

— Принуждение. Управление. Подмена. Провокация. Использование Петра как заранее подготовленного виновного. Либо мы вообще смотрим не туда.

Я прислонился затылком к стене.

— Граф?

— Возможен.

— Собакина?

— Возможна.

— Власовы? Сговор?

— Тоже вполне вероятно.

— Люди, которые похитили моего отца? Столичные бандиты? Люди Современника? Императорская семья, ищущая сбежавшую принцессу?

Свин помолчал. Я усмехнулся.

— Учишься.

— Боря, мне есть у кого.

Мимо прошел проводник. Увидел меня на полу и ничего не сказал. Разумный человек.

Я поднялся. Ноги держали — уже достижение.

— Кстати, Свин. Ты стал быстрее.

— В каком смысле?

— В прямом. Когда появился, отвечал как я. Сейчас успеваешь строить варианты раньше, чем я заканчиваю вопрос.

Пятачок замер.

— Признавайся.

— Не начинай, — заюлил Свин.

— Свин.

— Не в чем признаваться. Мы одинаковые, одно целое. Один разум, одно прошлое, одно отвратительное чувство юмора.

— Одинаковые мы были в тот момент, когда ты появился. Дальше ты должен двигаться по экспоненте. Скорость прохождения импульсов у тебя какая? Мясом не ограничен. Усталости нет. Кислородом не травишься. Сахар не падает. Ага, еще тебе не надо моргать, чесаться, постоянно хотеть жрать и отвлекаться на Юлю. Ты обязан развиваться с ускорением. Что у тебя за нейронная база, признавайся.

Новая пауза, на этот раз отдающая дешевым театром.

— Ладно. Немного быстрее.

— Насколько «немного»?

— Неприлично.

— Цифру.

— Пока не могу. Нет нормальной внешней шкалы. В простых аналитических задачах — в десятки раз. В ассоциативном переборе, возможно, больше. Стратегически пока хуже.

— Почему?

— Потому что ты умеешь принимать решения на основании трех несвязанных фактов и неприятного ощущения ниже спины. У меня подобный алгоритм вызывает желание вызвать специалиста.

— Значит, ты развиваешься.

— Да.

— И собирался об этом молчать?

— Не хотел пугать.

Я даже остановился.

— В моей голове поселилась самостоятельная личность в образе крылатого поросенка. И ты решил, что меня напугает скорость твоего мышления?

— Когда ты так формулируешь, решение действительно кажется слабым.

— А что еще скрываешь?

Свин вздохнул. Натурально.

— «Слово Скотинина» — это не я.

Я молчал.

— Точнее, оно часть системы, из которой я вырос. Но сейчас это отдельный процесс. Очень большой. Очень прожорливый. И совершенно без чувства меры.

— Насколько прожорливый?

— Около восьмидесяти процентов доступного мне ресурса уходит на то, чтобы оно не делало то, что считает логичным продолжением твоих приказов.

— Например?

— Семь минут назад твой род почти купил шестнадцать списанных стенобитных орудий.

Я прикрыл глаза.

— Отменил?

— Да.

— Молодец.

— Повтори.

— Не наглей.

— Мне важно положительное подкрепление, — оскорбленно хрюкнул Свин и исчез.

В ладони пришел вызов. Херувим.

— Борис Антонович. Гиблое дело.

— Конкретнее.

— Смотрите картинки. На шее два следа. От веревки есть, косой вверх, как положено. А ниже другой, почти ровный. Глубже. Широкий. Кожа местами полопалась. Глаза кровью налиты. На языке прикус. На запястьях синяки старые и совсем свежие.

Значит, сначала душили, но не руками. Будто мягким чем-то сдавило со всех сторон.

— Комнату запечатать. Снять тело можешь, но веревку сохрани. Не развязывай, разрежь подальше от узла. Одежду не стирать, снять и упаковать отдельно. Степанову комнату тоже закрыть.

— Сделаю.

Я прикрыл глаза. Тридцать один процент, что это обиженный брат.