Скотина III (СИ), стр. 67

Изюм играл мастерски. Точнее играл на уровне гроссмейстера детского сада. Мастерски в его руках исчезали фигуры, меняли цвет, клетки. Ладьи превращались в коней, король внезапно оказывался на другом конце доски. Уследить было невозможно.

Второй бандит не отвлекался и не разговаривал. Поигрывал финкой, ухмылялся и не сводил глаз с моих рук. Я специально старался не смотреть у угол, где виднелись чемоданы, прикрытые тряпками. От таких взглядов Дед Пихто вздрагивал, начинал нервничать и скрежетать железными зубами.

Проиграв семь рублей мне надоело.

Отдал короткую команду «Спи», после чего бандиты молча уткнулись в стол и захрапели. Легко прошло, горло даже не дернуло. Судя по прошлому — спать будут не меньше пары часов.

Осмотрел собственно предметы всей суеты. Один чемодан тяжелый и пухлый. Темно-зеленые слезы без счета. Тысячи три навскидку. Второй поскромнее, полегче. Розовые слезы — значит третьей ступени. Пара сотен всего. Уложены аккуратно, тряпочками обернуты. Опись прилагается. Серьезный капитал.

Собрал холодное оружие. Хорошую коллекцию ножей. Им она больше не понадобится.

Прирезать можно этих аккуратно. Шакалы же, за которыми никто не заплачет. А Митрофан трупы уберет. С другой стороны, если можно не резать, то резать не надо. А если с третьей посмотреть —

…

— Боря, мне это не нравится. Сваты пришли, у вас товар — у нас купец. А купец мелкий, неказистый. Пацан совсем. С чего ты взял, что он богат? Вижу же, что он жадина. Вон пуговицы на костюме не золотые, а крашеные. Штиблеты стоптанные, пальцы погрызенные. Чего он краснеет и двух слов связать не может.

— Не понимаешь, сестра, своего счастья. — выдал я, — Это не жадность, а разумная экономия. Он из такого племени — сам без штанов ходить будет, а его женщина в золоте. Ну ка я сам с ним поговорю.

— Цыпа, ты чего не весел, али сестра моя не люба?

— Ой, Боря, ой люба, сильно люба. Да на меня такая красотка ни в жизнь не посмотрела бы. Я как на нее смотрю, так дар речи долой.

— Так, яйца в кулак сжать и не раскисать. Первую шкатулку маме Розе. Это все ее драгоценности, скажи, у нехороших людей выкупил. Милослава рядом? Женщина с зелеными глазами, почти как у меня. Это моя мама, ей изумрудные серьги подари. Дядя Петя обойдется, он наказан. Погремушки детям, плюшевого зайца тете Абрисоссе. Дряхлого деда видишь, который на моль похож? Вот, ему трубку новую. Приданное выделяю из казны… Что значит приданного не надо? Я барон, или погулять вышел? Моя сестра любимая замуж без приданного не пойдет. Зачем тебе фабрика туалетной бумаги? Это же стратегический объект! Ты же сам там ревизию делал. Тебя ждет фантастическое прогрессоркое изобретение — тиснения и втулки, это позволит экономить бумагу на рулоне в три раза…

— Боря, нерадивщина она и есть. Открыли нам ворота в этом логове Пеликана. Тут не дом, а целый замок. От тебя же указания так и сыпятся — чего куда грузить и куда волочь. Три сотни бандитов за воротами в очереди. Принимает, на ладони делим. У Профессора от целования рука болит. И от ерзанья на кресле сзади болит тоже.

— Терпеть, Бука, держаться.

…

— Василий Сергеевич, порадуйте новостями.

— Боря, узнал, как есть узнал. Два месяца назад у Светлого князя Леонтия Берии средний сын пропал, Андрейка. Награда назначена за любую информацию страшенная, я нули сосчитать не могу, сбиваюсь. Вот тут в управе прямо на доске объявление висит. Лучшие сыщики брались, но никто ничего не сыскал. Тут приписка — за ложную информацию — прилюдная порка. Это чтобы не брались всякие…

— Василий Сергеевич, новости отличные. Сегодня после службы приглашай всю управу в кабак. Тебе же за повышение проставиться надо? То-то. Не скупись, угощай от души, денег я добавлю. Когда все хорошо выпьют —надо будет громко заявить — что легко пропажу Андрейки раскроешь. Очень громко — чтобы все слышали. И Око чтобы видело, а лучше и не одно. Что значит розгами неохота? Ты не хвост собачий — а столичный следователь. Из низов, из глуши приехал и сам своими руками уже столько дел раскрыл! Забыл?

…

— Паша, уже догоняешь, на мобиле? Торопись, если к тоннелю опоздаешь — будешь другого паровоза ждать. А общак ждать не будет. Ты успеваешь? Как все прошло?

— Боря, я на поминах деда Максима твою песню спел. Многим понравилось, даже хлопали. Но не всем. А я им — не понимаете ничего в поэзии. А они — это не поэззия, а пошлость. А жена деда Максима начала едой кидаться и кричать, что я охальник, память покойного не уважаю. И прямо салатом в лицо. И мне опять тоскливо стало и обидно. Я ей гадость сказал — что зря она весь род Таракановым ненавидит, за то, что ее за старика выдали. Это не повод все клановые секреты графу Волгоградскому выдавать, и нанимать гитан на душегубство мужа.

Я-то это так громко сказал, с выражением. Все слышали, и дедушка Василь слышал. Похвалил меня и мобиль подарил. У меня теперь свой мобиль будет, большой, черный. Только я пока на нем не умею, я с водителем еду. Через два часа паровоз догоним в Таманьске. Последняя остановка перед тоннелем. Дедушка договорился, мобиль погрузят.

А Василь не промах, смекнул, как Голос Темного пути использовать, — шевельнулся Свин.

Я предупреждал, что не стоит меня отвлекать очевидными вещами? Свин, ты наказан. Рассчитай вероятность…

Входящий вызов. Тревогой не кольнуло. Позвоночник пронзило как горящей иглой. Ноги расслабились, от осознания, что опоздал. Голос Олеси, крик на грани истерики, услышал, лежа на полу:

— Боря, беда. Степан повесился.

Слово 21

Глупость.

Первая мысль была именно такая. Не ужас, не боль и не горе. Глупость. Как если бы Олеся сказала, что Степан улетел на Луну верхом на самоваре. Слова просто не хотели собираться в картину.

— Боря… беда. Степан повесился?

Нет.

Степан мог напиться. Мог врезать кому-нибудь кнутом по хребту, устроить драку, неправильно понять приказ. Мог умереть, закрыв собой дверь. Мог получить нож под ребро, если полез туда, куда умные сначала запускают собак. Мог, в конце концов, подавиться бубликом, потому что судьба в последнее время проявляет отвратительное чувство юмора.

Но сам сунуть голову в петлю? Степан?

Я послушал собственное дыхание. Хриплое, неровное, чужое. Щека лежала на ковровой дорожке. Пыль, табак, кислятина от чужих сапог. Где-то ниже ритмично стучали колеса. Надо встать. Барон Белозерский не лежит посреди коридора, когда ему докладывают, что убили его человека.

Рука сама нашла фартук. Пальцы сомкнулись на колбе с портальной пыльцой так, что стекло жалобно заскрипело. Еще чуть — и раздавлю. Прыгнуть. Сейчас. Немедленно. Оказаться дома, схватить за горло, вытрясти правду, пройти по следам. Понюхать веревку, осмотреть балку, тело, ногти, петлю, шею.

Каждый палец пришлось разжимать отдельно. Нет. Помочь уже не смогу.

Мертвому не поможет ни портал, ни баронский перстень, ни жетон с перекрещенными ключами. Не поможет даже то, что я сейчас очень хочу кого-нибудь убить.

В тамбур вплыло Око. Остановилось, повернулось ко мне. Я лежал и смотрел в ответ. Око плавно описало полукруг, внимательно зафиксировало мою тушу с двух сторон, после чего спокойно перешагнуло и отправилось дальше.

Сволочь бездушная.

Плюсы тоже есть — удалось заглянуть ему под рясу, или мантию, или робу, или как там еще можно назвать этот серый балахон. Не то, чтобы специально я туда смотрел. Открытия века — нет там ничего. Сплошной серый туман, который и вокруг рукавов, и под капюшоном.

— Олеся, — сказал я в ладонь.

Голос зазвучал так спокойно, что меня самого передернуло.

— Тело не трогать. Никого не пускать. Комнату закрыть. Если рядом есть Око — пусть смотрит. Кто нашел?

— Я… я не знаю, Боря. То есть знаю. Марфа закричала. Она белье несла. Там дверь открыта была. Он… он в кладовой. На крюке. Табурет рядом. Господи, Боря, Борис Антонович, у него лицо…