Скотина III (СИ), стр. 66

Открыл один глаз, потом закрыл. Затем второй, потом распахнул сразу оба. Всегда замечательно спал в поездах. Это крошечный личный мир, в котором ты ничего не решаешь. Остаётся только слушать дорогу, чувствовать ритм и плыть. Время здесь теряет упругость, становится тягучим, как в детстве.

Приятная тяжесть на груди и мерное басовитое мурчание. Котя свернулся клубком и тарахтел как трактор. Я запустил руку в густую рыжую шерсть. Благодать.

Егор суетился над столиком, накрывая завтрак. Два стакана в подстаканниках, кипяток, заварка. Он смахивал несуществующие крошки с клеенки, пододвигал тарелку с бутербродами, на которую я даже не смотрел — внутри меня два литра вчерашнего пива плещется, калорий на неделю хватит.

Пили обжигающий чай и делились новостями. Точнее новости были у Егора, настоящие интересные. У меня совсем все скучно. Про свиней в голове лучше пока молчать, а остальное и не секрет. «Спрыгнул с вагона, с Молотом перед смертью простился, стал бароном, потом чуть погулял по калмыцким степям и вот сижу, чай пью». Хороший, кстати чай. Даже дома в родном имении такого не было.

«Еще видел, как Ястребженского бандиты зарезали, а потом сами померли. С купцами бизнес замутил. Со столичным графом не из последних поругался, договорился с химерой из Храма, что хрен ему отчекрыжу. Ага, и еще вот, в инквизорий вступил в качестве стажера, не в какой-то местный отдел, а в подразделение посерьезнее. Архимерзость поймал, советника в сатранг обыграл и обещал главе Совета пилигримов ноги вылечить. Правда не сразу, а как только обустроюсь.»

Егор выслушал, задержав дыхание. Жетон взял в руку, но прочитав надпись уронил на столик. Единственный глаз налился пунцовым и завращался, нарушая законы глазовращения.

— Пропал ты Боря, сожрут тебя с потрохами и косточками не подавятся. Это знаешь какие люди, знаешь? Им человека… да что там человека, им все баронство твое прихлопнуть — как….

Впечатлительный дядька, уже должен был привыкнуть, что не стоит меня ненадолго одного оставлять.

— Все, Боря, больше одного тебя ни на минуту не оставлю.

Распахнулась дверь и внутри стало резко тесно и душно.

— Мой свинтус! Нашелся! А я так переживала, я ночь не спала. О-у, какой перстень! Значит, я баронессой буду? — Юля цапнула жетон со стола. — У-у-у! А это что? Мы теперь негодяев ловить? Которые против устоев. Это же замечательно!

— Я не терялся, отпусти, задушишь, — выдавил я.

Юля брезгливо покосилась на сало.

— Егор, убери немедленно. Нам с Борей такое нельзя.

Голова закружилась он вороха информации.

— А Павлик в Ростове сошел. Сказал — догонит. Дела семейные. Его дедушка на вокзале встречал. На черном мобиле. А Язва, представляешь, не захотела в купе со мной. Поменялась с Игорем, чтобы с Митрофаном остаться. Стыд и срам. Только ты чего не подумай, Игорь ко мне не приставал, он тихий, на верхней полке всю дорогу сидит, как тапком по башке получил. А Чижик на крышу вагона полез. Он так и сказал: «Всю жизнь мечтал с крыши вагона струйку пустить». Только он не один там, с ним девица лысая, наглая. Она тоже будет струйку пускать. А эта девица как княжну Берию увидала — так и кинулась, в волосы вцепилась. Охранника укусила. Ректор в своем купе заперся с каким-то Валерой. Полина себя хорошо ведет, скромно. В купе, где Павлик ехал, бандиты заперлись, пьют и песни поют. Еще девку в вагон-ресторане встречала, которая слухи про тебя распускала, представляешь, что ты в постели не очень хорош⁈ Я ее за косу потягала. Вот.

…

Прошелся по вагону, оценивая обстановку. Нездоровая только у первых шести купе, где засели княжны со свитами. Мимо не пройдешь, у каждой двери пара мордоворотов.

Полина с мамками, няньками вяжет. Митрофан с Язвой заперлись и не отвечают. Никак, ни на стук ногой в дверь, ни на звонки. Заняты чем-то важным. Игорь на третьей полке выглянул с третьего раза. Выглянул — и спрятался обратно. Странно, от простого тапка такого фингала под глазом быть не должно. С крыши вагона подозрительные звуки — будто там что-то пилят.

— Шакал, расклад знаешь? Счетовод с Пеликаном погибли, в столице анархия. До тоннеля еще пол дня. Ты вообще через тоннель раньше ездил? Знаешь, чего ждать?

— Скотина, не дрейфь. Весь тоннель — тридцать минут. Всем по купе сидеть будет велено. Сначала свет потухнет, весь. Ни свечи, ни факелы, ничего не работает. Еще станет дышать тяжело, будто на грудь навалился кто. Но это не долго, пару минут и отпустит. Око застынут, ничего снимать не смогут. Как раз время настанет, чтобы дела делать. Ты поймешь.

Время до тоннеля есть, чтобы вопрос с ректором уладить. Только вот ничего улаживать настроения нет. Не развязывать тут узел надо, а разрубать.

…

Ректор развалился в купе, попыхивая трубкой. Валера виднелся на верхней полке, скрытый в клубах дыма.

— Борис, вижу, ты готов. Я уж, грешным делом, подумал, что ты передумал.

— Федор Филимонович, дела улаживал. Мы наедине поговорить можем?

— Извини, Борь, но от Валеры у меня секретов не будет. Ты правильно понял, что я рассматривал тебя как запасной вариант. Но услуги Валеры мне тоже не понадобятся. Обстоятельства поменялись, угроза, которой я опасался, не угроза больше. Так что я просто проведу в Крыму отпуск и вернусь обратно.

Я поймал насмешливый взгляд с верхней полки.

— Эй, пухлый, самый умный, да?

— Хорошо, Федор Филимонович. Это хорошо, что вам больше ничего не угрожает. Прямо гора с плеч. Прямо камень с сердца. Тогда можно говорить открыто. Да. Кстати — сегодня ночью лорд-инквизор задержал архимерзость, которую ловил сорок пять лет.

— Что? Где? — поперхнулся ректор и закашлялся дымом.

— В месте, в котором даже в сентябре пахнет яблонями в цвету.

— Что? В садах? Погоди, задержал, не убил? Живьем взяли? Стой. Лорд-инквизор, он же погиб? Взрыв в храме? Как? Стой. Валера, сходи в вагон-ресторан, закажи мне легкий завтрак.

Ковбой вышел недовольный, толкнув меня плечом.

— Борис, ты говоришь он жив? Старик на коляске, точно он? — выдал ректор трясущимся голосом.

— Да, Федор Филимонович, вот такие новости. Смерть Валентина была инсценирована чтобы заманить и поймать тварь. Несколько часов назад я с ним говорил вот прямо также, как мы разговариваем сейчас. Предполагаю, что ваше бегс… ваше тактическое отступление связано со стариком в инвалидном кресле. А желание смело вернуться — с новостью о его смерти.

Ректор побледнел как полотно.

Боря, — выдал Свин, — наблюдаю повышенное потоотделение, изменение пигментации кожных покровов и еще цепочку признаков, говорящих о сильном испуге.

Свин, если ты не прекратишь выдавать очевидные вещи, я начну задумываться о твоей целесообразности.

— Самое досадное в этой ситуации, Федор Филимонович, не то, что старик жив. А то, что он задержал тварь живьем, и она уже начала давать показания.

— Ублюдок, ты на что намекаешь? — взревел ректор.

— Федор Филимонович, я никого ни в чем не обвиняю и не пытаюсь оскорбить. Просто озвучил факты и предположения, которые из них прямо просятся. Думаю, что скрыться вам все же придется. Все договоренности в силе, и вам надо пересмотреть сотрудничество с Валерой.

— Уйди прочь, мне надо подумать!

…

Из коридора сделал несколько звонков. Удобно, когда можно говорить в милость смело. Если голос направлен в ладонь — никто из окружающих его не слышит.

— Шакал, к вагон-ресторану хлыщ прошел в шляпе. Он ваша цель. Поить, кормить, пылинки сдувать, но из ресторана не выпускать. До входа в тоннель он не должен покинуть свое место. Да, это важно, это помощник главной угрозы общаку. Изюма и Пихто беру на себя.

— Здорово бандиты, — процедил я, вваливаясь в купе, — От вольных столичных пацанов привет.

— Ты кто такой? — ощетинились урки.

— Скотина, фторитет из западных. Шкилет просил за вами приглядеть. Так что айда по маленькой и в сатранг под интерес.

Намахнул рюмку коньяка, занюхал рукавом. Вытащил пачку папирос. Пора к культурным мероприятиям приобщаться.