Скотина III (СИ), стр. 63

— Немыслимо, Петр Кузьмич, — поддакнул тощий, похожий на цаплю, член Совета с длинной шеей и близоруко прищуренными глазами. — Весь уклад рушится. Слово должно продаваться индивидуально, по твердой цене, с учётом всех кармических токов. А тут — конвейер!

— Тираж! — выкрикнул третий, самый молодой, с нервным тиком. — Он говорит о тираже! Это же… это же профанация! Оскорбление самой идеи Слова!

— Тише, господа, тише, — Председатель постучал крышечкой табакерки по столу. — Крик делу не поможет. Нам важно понять, кто этот… Борис Скотинин? Откуда он взялся? Каким образом ему удалось обойти все наши протоколы и разработать новый алгоритм продажи, не имея даже базового академического образования?

За окном особенно громко взвыли. Розги, видимо, сменили исполнителя или просто вошли в раж. Члены Совета покосились на окно, но быстро вернулись к бумагам.

— Докладывали, что он из провинции, из Белозерска, — подал голос сидевший в тени мужчина в пенсне. — Сын разорившегося барона. Записывался на курс к нашему старшему преподавателю, Константину Арчибальдовичу Гужеву. Но тот… э-э-э… проявил педагогическую принципиальность и отказал. Выгнал взашей, если сказать точнее.

— А Гужев — это у нас кто? — Председатель наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

— Мастер слова и преподаватель теории милости, — услужливо подсказал цапля. — Тот самый, который сейчас… э-э… снаружи.

Все снова посмотрели на окно. Вопли стали ритмичными и, кажется, чуть тише — то ли наказываемый привыкал, то ли терял сознание.

— Ах вот оно что! — оживился Председатель. — Значит, этот самородок, которому отказали в обучении, пошёл и придумал подписку? Замечательно! Просто замечательно! Это же плевок в нашу академию! Всё, чему мы учим, — пыль, а какой-то самоучка из глубинки берёт и переворачивает рынок слов! — Он хлопнул ладонью по столу. — Приведите-ка его сюда. Гужева. Хочу посмотреть на горе-педагога, который упустил такой талант.

Дверь распахнулась, и два дюжих стража ввели страдальца. Вид у старшего преподавателя был плачевный: камзол изорван, лицо бледное, на лбу испарина. Он заметно прихрамывал и держался за поясницу.

— Садитесь, Константин Арчибальдович, — Председатель указал на свободный стул в конце стола.

Гужев покосился на стул, переступил с ноги на ногу и остался стоять, вцепившись в спинку.

— Не могу-с, — выдавил он сипло. — Простите великодушно.

— Ах да, процедура. — Председатель понимающе кивнул. — Забавно. Ну что ж, постойте. Расскажите нам, многоуважаемый, про вашего… как его… Бориса Скотинина. Вы его выгнали, а он теперь продаёт слова по подписке и собирает очередь из желающих. Как так вышло?

Гужев шумно сглотнул, его глаза заметались по лицам членов Совета.

— Ваши превосходительства… я… я не знал! Это был обычный проситель, наглый, невоспитанный. Он явился без рекомендаций, без взноса, с какими-то дикими вопросами. И вид имел весьма неприглядный. Я решил, что он не готов к обучению, что он будет тянуть группу назад…

— Тянуть группу назад, — передразнил председатель. — А он, видите ли, уже перегнал всю группу вместе с преподавателем.

— Я… я отправил с ним своего лучшего ученика! — выпалил Гужев, вытирая пот со лба. — Как только стало известно о его успехах, я понял, что это уникальный случай, и поручил своему лучшему воспитаннику — юному дарованию, первому на курсе, — примкнуть к Скотинину, войти в доверие и выведать его секреты. Он сейчас едет с ним в Крым, и я уверен, что вскоре мы будем обладать всеми технологиями!

…

В комнате повисла тишина. Члены Совета переглянулись.

— Ваш лучший ученик? — медленно переспросил Председатель. — И кто же это?

— Э-э… Игорь Девяткин, ваше превосходительство! Мальчик из хорошей семьи, блестящие способности к словесной магии, я сам его готовил…

— Он уехал в Храм⁈ Вы не просто отдали нашим прямым конкурентам уникальные знания, но и проводили с фейерверком. Просто так в нагрузку всучили лучшего ученика…

Председатель не выдержал и расхохотался, но смех вышел натяжным.

— Константин Арчибальдович, возвращайтесь обратно на скамью, вы нам больше не интересны.

Гужев открыл рот, чтобы что-то возразить, но стражи уже подхватили его под руки и поволокли к двери.

— И проследите, чтобы порция была полной, — добавил Председатель вслед.

За окном снова раздался свист розог и новый, ещё более душераздирающий вопль. Члены Комитета синхронно повернули головы, но тут же вернулись к бумагам. Рабочий день только начинался….

Слово 20

Ночная степь — женщина с характером ведьмы. Днем она вытравливает тебя, высасывает влагу из костей, мучает миражами. А ночью нашептывает что-то древнее, тянет холодными пальцами к горлу — проверяет на прочность. Ей плевать, что у тебя сегодня был тяжелый день. Ей вообще на все плевать.

Тот же алтарь, тот же ветер с привкусом песка, похожего на пепел. Только черный камень теперь мягко подсвечен — контуры гигантских ладоней пульсируют ровным, гипнотическим светом. Будто мир держит над этим местом невидимый купол.

Советник Шульц расхаживал взад-вперед, заложив руки за спину. Точь-в-точь мой отец, когда решал, выпороть меня сразу или сначала дать объясниться. Объяснения тут не важны, экзекуция все равно неизбежна. Птомант долго молчал, и это молчание давило сильнее любого допроса.

В уголке сознания завозился Свин.

Боря, а он ничего такой. Мрачный. Слушай анекдот: «Идет как-то птомант ночью из трактира через кладбище. И захотелось ему по-большому…»

Не мешай. Я думаю.

Просто напоминаю — не делай слишком сложное лицо. Выглядишь как…

— Борис, — советник, наконец, нарушил тишину. — Чем отличается эта встреча от нашей прошлой? Только не говори про время суток.

Я поежился под его взглядом. Спокойным, изучающим. Будто я уже не человек, а экспонат в его личном музее парадоксов.

— Сейчас у вас нет рюкзака, господин птомант, — сказал я, старательно разминая затекшие пальцы. — В котором был очень вкусный чай. С полынью. Горечь, знаете ли, отлично прочищает голову.

— Не это я имел ввиду. Или больше ничего не изменилось?

— А-а-а, — протянул я, — Здесь нет камня, на котором было так удобно сидеть. А долго стоять мне комплекция не позволяет. Нет камня — значит правда вам не нужна. От чего напрашивается грустный вывод — возвращаться отсюда вы будете в одиночестве.

Он хмыкнул. Коротко, без веселья, скорее с раздражением. Не ответил. Просто опустился на корточки напротив. Точь-в-точь как в прошлый раз. Будто мы и не расставались. Только тогда он допрашивал перспективного подозреваемого, а сейчас — разговаривал с приговоренным. Грань тоньше волоса.

— Просьба есть, — сказал я, — У меня где-то на юге сестра осталась. Даша. Толи ее спрятали, то ли ей неприятности грозят. Не успел разобраться. Приглядите?

Шульц опять не ответил. Вместо этого провел ладонью над камнем, и на черной поверхности материализовалась доска для сатранга. Фигуры стояли ровно, хищно поблескивая в призрачном свете.

— Сатранг, — неожиданно сказал советник. — Сыграем. Это поможет лучше понять ход твоих мыслей.

— Сатранг! — оживился Свин. — Боря, только не опозорь нас. Ты хоть правила помнишь?

Также, как и ты.

Я разглядывал доску, не торопясь. Красивая работа, действительно. Инкрустация, кость, может быть даже слоновая. У таких досок обычно сидят старики с седыми бородами и решают судьбы континентов. Не травмированные попаданцы с раздвоением личности и охрипшим горлом.

— У вас остались вопросы? — уточнил я, присаживаясь напротив. Камня действительно не хватало.

— Много. Но начнем с игры.

Шульц двинул пешку. Я ответил, стараясь не выдать неуверенности. Первый десяток ходов пролетел почти в молчании — он явно испытывал меня, прощупывая ритм, как боксер прощупывает защиту противника. Я ходил осторожно, надежно, не пытаясь атаковать.