Скотина III (СИ), стр. 60
…
Короче, поломался ритуал. Чего-то видно этот бородатый хрен напутал. Который главный. Машины гудели-гудели, жуть. Потом пламя вырвалось и накрыло этих, которые на полу. Все лежали и так их и накрыло. Мы с Кристиной то вообще ничего не поняли. Сирена, охрана. Главный хрен не пришел, у него глаза лопнули, он, походу, за нами подглядывал. А нас выгнали.
— А скажи-ка мне, Чижик…
— Не, ну как я лысый пацанам покажусь? Я шляпу решил украсть. Ну мы вместе шляпу украли для Кристины, а для меня шапку ушанку. Кристина витрину в магазине разбила, а я обера отвлек. Потом мы телегу угнали с лошадью, телегу я в реке утопил, а лошадь на литр коньяка сменяли, за знакомство то надо! Представляешь, Кристина никогда коньяка не пробовала. Ей понравилось. Ей все нравится. Ее никогда из дома не выпускали, представляешь, за ней семь служанок ходили. Короче, мы как литр выпили, так у нас еще раз было. Потом в фонтане купались, потом музей сгорел, в том музее у нас тоже было…
— Скажи-ка мне, Чижик, а как у Кристины фамилия?
— А я чего, раньше не говорил? Кристина Берия…
Слово 19
Ничего от матушки не добился, так и не раскололась. Стоило намекнуть на источник угрозы — её снова накрывала истерика. Меня, барона Белозерского, просто вытолкали из комнаты, как нашкодившего котенка. Плюнул на эти семейные трагедии. Бесполезно.
Нашел прадеда. Старика разбудили матушкины вопли, и он сидел на кровати, нахохлившись, как старый филин. Вывел его на завалинку, придержав под локоток. Присели. Я просто размял в пальцах папиросу, не прикуривая. Прадед степенно набил трубку, утрамбовывая табак корявым пальцем. Спешить ему было некуда. Спрашивать в лоб? Бесполезно. Кроме демонстрации маразма ничего не добьюсь. Слишком тут все пуганые, осторожные. Да он ни на один прямой вопрос не ответит, из чистой вредности.
— А я ведь помню, когда ты родился, — вдруг прогудел он, выпустив первое облако дыма. — Хороший был год. Охота знатная вышла, зайцев собаками травили. Урожай — тройной, зерно девать некуда. Антон такой прием закатил! Хе, Милу-то прямо на пиру и прихватило. Часа не прошло, как Фома тебя достал. Вот прямо начали за урожай пить, а закончили за твое здравие. Ты крепкий родился, горластый…
Удивительная память на мелочи — будто фотоархив. Только не спугнуть бы. Чувствую, одно неверное движение — и он захлопнется, как ракушка.
— Борис Олегович, а много зайцев-то потравили?
— Тридцать семь штук, — продолжил он, довольно прищурившись. — Да, точно помню. Вся слобода гудела, а Остапа от зайчатины так пучило, что на небо грех было смотреть. Девятнадцать матерых, пара — монстры: уши в кулак, а ногами по земле волочат. А потом и зайчихи пошли…
— А день осенения, прадед? — осторожно вклинился я. — Помните? Погода какая стояла?
Он замер, и в этом мгновении повисла тишина, гуще табачного дыма.
— Как не помнить, — голос стал тише, глубже. — Помню. С утра дождь стеной, а к полудню — благодать, тепло. Я же тебя сам на семейный алтарь носил. Пилигрим не местный был, приезжий. Забавный такой, подпрыгивал на ходу, будто ноги не гнулись. А как тебя осенил — сел на камни и долго колени тер…
Он осекся. Резко, будто язык прикусил. И полилась ахинея, как вода из прорванной трубы — про овец, про неурожай, про сглаз. Проговорился? Или ровно то и сказал, что хотел? Этот старый лис просто так слова не роняет.
Картинка сложилась. Возня вокруг Бори началась задолго до моего вселения. До его рождения даже. Он — долгосрочный проект. И, как ни печально, осенял меня лично тот самый старик, которого вчера разорвало в храме. Семнадцать лет назад — странная походка, больные колени. Сейчас — инвалидное кресло.
Зачем лично? Сделать то, что нельзя доверить посторонним, например, установить младенцу нестандартную милость. Старую, из другого мира. Зачем? Старая — не значит худшая. Возможно, лишена каких-то ограничений. Уязвимости, которыми можно пользоваться. Наблюдать? Прослушивать? Да все что угодно может быть. Допустить вселение сторонней личности, или получить умение, которое неооторжимо…
Представим на секунду, что лорд-инквизор не просто так за мной через артефакт следил. Почему он не хотел, чтобы я на семейную встречу попал? А если ему на эту встречу плевать? Он просто стремился отослать меня из города, убрать в Крым, в Храм. Немедленно. Опасался чего? Или того, что случилось — а случилась моя вербовка в стажеры. Отношения у него с советником Шульцем весьма далеки от дружеских. А с чего я это взял? На разоблачении фальшивых копыт они в сатранг играли и лаялись как старые приятели. Значит, не враги. Значит, Валентин пытался меня… защитить.
Матушкина истерика обретает смысл. Она в отчаянии не от того, что лорд коньки откинул. А от того, что погиб тот, кто нас от чего-то оберегал. От «Современника». Молот, выходит, зря погиб. С другой стороны — могли бы и в карты поиграть, а не в молчанку. А кто я такой, чтобы передо мной карты раскрывали?
С вероятностью в процентов так сто — этот некто скоро объявится. Успею ли я догнать свой состав? Вряд ли. Время — единственное, что не купишь ни за какую слезу.
…
Невеселые мысли прервал визг в ладони. Цыпа заверещал так, будто его режут.
— Боря! — голос дрожал, как студень. — Меня отец простил, но смотрит, будто я конокрад! А должен я ему всё равно! Меня похитили! Зверски пытали! Угрожали! Пить не давали! Я боюсь, Боря! Это всё дела твои темные! Зачем я связался⁈ На мне пятно! Клеймо! Меня в управу таскали! Репутации — кирдык! Я теперь негодяй и уголовник. Зачем я связался, зачем свою жизнь погубил? Вот что делать теперь, что? Как честным людям в глаза смотреть? Никто теперь руки не подаст…
Я вздохнул. Минута истерики прояснила детали: «зверская пытка» — толчок в спину, «угроза» — показ дубинки. Для нежного цветка и этого за глаза.
— Сам попался, Цыпа. Нечего на зеркало пенять. Бука же говорил тебе — уходи.
— Уходи⁈ — голос Цыпы взлетел до фальцета. — А новые доски? Я на них семьдесят шесть рублей выделил! А дрова? А кирпичи с цементом⁈
— Погоди. — меня осенило. — Помолчи минуту. Есть одна теория…
— Бука, — набрал я следующего, — Чего об успехах не докладываешь?
— Чего докладывать-то? Сижу и трушусь как осенний лист. Подъехали к воротам Пеликана, а тут пожар, грабеж и мародерство. Семь ладоней бойцов внутри как Профессора увидели — так и на колени…
— Так, о делах потом, сейчас ответь — вы с Цыпой подружились?
— Дык лучшие кореша! Он, конечно, с придурью, но, знаешь, вокруг тебя нормальных то и нет. В сатранг меня обул, хотя я обоих ладей у него выкрал. Еще пить не умеет, с одной рюмки под стол. А чего спрашиваешь? Его же повязали наглухо.
— А в бордель вы его водили?
— Э-э-э ну если честно — разик было. Только не вышло там ничего. Мы ему по доброте в «Незабудке» самую красивую фею заказали. Есть там такая, во… к ней очередь. Он красный как раз, упирается, заикается. Она халат распахнула — а он в обморок. Целый час лежал, я его назад на своем горбу тащил. Его потом Херувим в чувство приводил, еще шипел, что не с первого раза вышло.
Я довольно хмыкнул:
— Во-но что! Все сходится! Отбой.
…
— Лилия, эмблему нашла?
— Боря, ночь на дворе! — сестра фыркнула в ладонь. — Какая эмблема? Я спать хочу. И вообще, что ты матери наговорил? Она весь дом на уши поставила!
— А это что за хихиканье на заднем плане? — прищурился я. — Какие такие секреты от главы рода? Что за переглядки с матушкой?
— Никаких секретов! — слишком быстро ответила Лиля. — Милослава сама помочь вызвалась. Я ей намекнула про твоего третьего ребенка… Он же твой? А кто мать? Познакомишь? И когда ты только успел?
Вот же… не доведут эти бабьи разговоры до добра.
— Лиля, — голос мой стал масляным. — Шутки в сторону. Готовься к свадьбе. Я тебе партию нашел. Отличную. Я теперь глава рода, мое слово — закон. Кровей не дворянских, но сказочно богат.