Скотина III (СИ), стр. 55

— Откуда ты… что ты…

— Ты с детства знал, что живёшь не в своей шкуре. Представляю, сколько усилий стоило добиться своего положения. Ты тайком носил платья. Играл в куклы. Примерно в десять лет тебя поймали «более традиционные» товарищи и устроили… воспитательную беседу. Наглядно.

— Да что ты можешь знать… Замолчи…

— Ты научился менять тело, но это — костыль. Артефакт, да? У него лимит. Ты устал. И есть кто-то… тот самый, кто не видит тебя настоящего. Кто любит картинку, а не содержание.

Она отшатнулась, ногти на безупречном маникюре почернели и удлинились.

— Это невозможно, — зашипела она, — ты еще более опасен, как ты залез ко мне в голову?

— Мы будем обсуждать мою проницательность, или перейдем к делу? Скажи вслух — на что ты готов, чтобы твоя самая большая ложь стала правдой?

— Я… не верю тебе, это слишком просто… это ловушка.

— Слишком просто? Слишком хорошо, чтобы быть правдой? Я не сказал, что это будет легко, дёшево и безболезненно. Это будет долго, мучительно и чертовски дорого.

…

Тишина, необъятная, звенящая. На сотни километров вокруг никого. Граф исчез в портале, обгоняя вопящего инквизора. Реально из оружия у него была только груша, которая вот, в метре валяется. Брат Петя не успел. Не весь. От него на камнях осталась филейная часть, приличного такого размера. Нелегко ему теперь будет — без пятой точки думать нечем.

Поверил мне Аврор Персеевич — сын греческого комиссара, изгнанный из семьи за неподобающее поведение. Не слишком хотелось, но пришлось выслушать про тяжелое детство, беспросветную учебу и жизнь, лишенную смысла. Классический случай дисфории в мире, где магия есть, а психотерапевтов — не завезли.

Долго мы разговаривали. Сначала надо было преодолеть недоверие, потом сомнения, потом собственные терзания. Спокойствие, профессионализм и непоколебимая уверенность, и так по кругу.

Договорились. Не сложнее, чем уговорить ипохондрика на операцию по пересадке головы. Процесс займёт месяцев шесть, серия сложнейших вмешательств. Будущая Аврора Персеевна упорхнула в Крым готовить лабораторию, собирать целителей и тонны необходимого по списку. Деньги, слава богу, для неё не проблема.

Ну и бонусом дочь Александра Олеговича отпустили сразу. Захватили ее также, как мою сестру когда-то.

А еще я слово дал на алтаре. Приложив баронский перстень. Слово Скотинина теперь что-то значит, учитывая, как полыхнули над головой ладони. Да-а.

…

Приятно лежать на прогретых черных камнях и смотреть в бескрайнее степное небо. Удивительное небо на юге, красивее только его закат. Цвета размазаны кистями ветров, краски двигаются и меняют оттенки. Широко от горизонта до горизонта по всему кругу.

— Товарищ майор, — крикнул я в пустоту, — принесите чашечку кофе через десять минут.

…

Над головой треснуло. Не портал, а будто расстегнулась невидимая молния. Прямо из воздуха на камни выпрыгнул суровый мужик в камуфляжном костюме. Следом шлепнулся круглый камень, похожий на тележное колесо. Мужик знакомый и камень, к несчастью, тоже.

— Здравствуйте э… советник Шульц, — поздоровался я, даже не пытаясь встать.

— Советник — для посторонних, а Шульц для близких. Кофе нет, но есть горячий чай в термосе.

— Простите, господин птомант четвертой ступени, что-то голова не варит. Сегодня был тяжелый день.

— Вижу, как не варит, — заметил птомант и кивнул в сторону камня. — Присядь, у меня к тебе будет много вопросов.

Я вздохнул, потер затекшие лодыжки и пополз к камню.

…

— Борис, начал птомант, — Всего за полтора часа ты до икоты напугал столичного барона-психопата, поссорил двух главных криминальных авторитетов столицы, обвел вокруг пальца пару самых матерых торгашей и умудрился продать операцию по смене пола высшему химеру, имея в кармане только голую наглость. Не подскажешь, как? Если бы у меня не было записей всего, до последней секунды, я бы сам себе не поверил.

Я взгромоздился на камень. Поверхность оказалась неожиданно прохладной, почти живой. Неудобно. Ощущение, будто сидишь на коленках у гигантского, каменного и крайне недоверчивого старика.

Шульц устроился напротив, на корточках, по-походному. Достал из рюкзака два помятых стаканчика, налил из термоса темного, дымящегося чая. Пахнуло полынью.

— На, — протянул он один стакан. — Сахар есть, но ты, поди, не любишь.

— Спасибо, — взял я, обжигая пальцы. Держать в руках что-то горячее — уже благо. — Не люблю. Притупляет реакцию.

Шульц причмокнул, сделал глоток, не моргнув.

— Ну что, Борис Антонович. Давай по порядку. Начнем с Ястребженского. Старый, матерый садист, с охраной. Ты — связанный, в носках-наручах. И ты его не просто переубедил. Ты его расколол. Словом. Как?

Я прикинул. Камень подо мной не вибрировал, не жужжал. Просто был. Врать нельзя. Но можно… выбирать слова.

— Страх, — сказал я, смотря в чай, — У каждого свой. У Якова — страх быть смешным. Перед собой. Перед призраком молодого офицера, которым он когда-то был, а потом закопал под тоннами цинизма. Я обратился не к барону. Я обратился к Яше. К тому, кто боялся насмешки Антона Скотинина больше смерти. Я напомнил ему об этом. Это ключ. Нашел ключ — открыл дверь.

— Ключ, — повторил Шульц, делая заметку в милости. — Продолжай. Теперь бандиты.

— Там проще. Это был бизнес. Они пришли за прибылью или уменьшением убытков. Пеликан — грубая сила, собственник. Счетовод — скрытая угроза, бухгалтер, который ведет двойную запись. Мне нужно было не убеждать их в себе. Мне нужно было показать Пеликану, что Счетовод — большая угроза его прибыли, чем я. Я знал про общак. Да, я знал. Видел на вокзале. Но я не сказал «я знаю». Я сказал: «Все ли ящики учтены?» Это вопрос. Вопрос заставляет думать, искать ответ в своей памяти, а не в моих словах. Он сам додумал, сам убедил себя. Я лишь подкинул спичку в бочку с порохом недоверия, которая у них и так уже была полна.

Шульц кивнул, прихлебывая чай.

— Купцы. Фридман и Елисеев. Обида, жажда мести, честь семьи. Ты продал им воздух. Конфеты с игрушкой.

— Не воздух, — поправил я. — Мечту. Гермиону Соломоновичу — мечту о монополии, о том, чтобы его имя гремело. Григорию — мечту о восстановленной чести без риска. Не компромисс, а синергию. Они оба получают то, что хотят, но в другом, безопасном и прибыльном формате. Я превратил их из палачей в партнеров. А партнеры не убивают актив, который может принести дивиденды. Просто перевел разговор из эмоций в плоскость цифр. Цифры — они рациональны. С ними проще.

— Цифры, — проворчал Шульц. — Ладно. Самый интересный фокус. Аврора Персеевна. Вернее, Аврор. Химера четвертой ступени. Ты не только узнал в нем… ней… мужчину. Ты предложил невозможное. И тебе поверили. Объясни. Без мистики.

Камень подо мной как будто стал чуть горячее.

— Наблюдение, — сказал я медленно. — Не магия, не птомантия. Взгляд. Выученная, неестественная грация. Слишком идеальная внешность. Маска, за которой прячут боль. А боль всегда ищет выхода. Я увидел момент слабости. Внимание для нее — это бремя. Значит, эта роль ее утомляет. Дальше — логика. Зачем играть роль спутницы графа? Не для власти. Для чего-то личного. Что может быть настолько личным? Тело. Идентичность. Я рискнул. Сделал ставку на самое тайное, самое болезненное желание. Предложил не волшебство, а процесс. Долгий, дорогой, болезненный. Люди не верят в халяву. Но верят в высокую цену. Я назначил цену. И подтвердил ее своим словом.

Шульц замер, его глаза, холодные и оценивающие, впились в меня.

— Слово на алтаре. Ты связал себя клятвой с силами, которые сам не до конца понимаешь.

— Я связал себя клятвой выжить, — поправил я его. — Чтобы иметь возможность выполнить обещание. Это разумный обмен.

— А если не сможешь? Что ты знаешь о смене пола? О тончайшей телесной алхимии?

— О реконструктивной хирургии высочайшего уровня? О создании новых органов из лоскутов ткани? О тончайшей микрохирургии нервов и сосудов? Достаточно, — повторил я, и камень остался холодным. Я достаточно знаю о лечебном деле. Настоящем. Том, что делают руками, а не анамой. Вы же видели, на что я способен, когда в руках скальпель.