Скотина III (СИ), стр. 52

Пеликан сделал еще несколько звонков и подошел, зажимая рану на плече. Его взгляд стал другим — в нем все еще бушевала ярость, но появилась и доля уважения.

— Скотина, за подгон благодарность. От петровских фторитетов привет. За такую крысу… я ему как брату верил.

Я сухо кивнул, стараясь не смотреть на лужи крови.

— Развяжешь — помогу с раной. Я лепила.

Сила, сводящая плечи, исчезла вместе с ремнями. Я сделал несколько вращательных движений, разгоняя кровь. Попытался стянуть с ладоней носки.

— Ты откуда такой взялся? — Пеликан усмехнулся, покачиваясь. — Даже наручей сам не снимешь. Небось, оберы тебя никогда не брали? Дай сюда руку…

…

Он недоговорил. Раздался тихий, почти неслышный хлопок, будто лопнул мыльный пузырь. В правом глазу Пеликана расцвел алый цветок. Он не вскрикнул, лишь удивленно хмыкнул и тяжело рухнул вперед. Из затылка вылез короткий, утолщенный арбалетный болт.

Вслед за этим — серия таких же хлопков и свист рассекаемого воздуха. Оставшиеся бандиты попадали один за другим, утыканные черными болтами. Ни криков, ни предупреждений.

Из темноты за пределами круга света, бесшумно появились новые фигуры, одетые в черные, плотные плащи. Прошлись синхронно, эффективно, проверяя пульс у павших.

Кому я новым спасением обязан? Нифига это не спасение. Компактные арбалеты с причудливыми резервуарами направились в мою сторону.

…

Пара солидных бородатых мужиков приблизилась. Издали похожи, но вблизи совершенно разные.

Лица незнакомые, первый смутно напоминает Цыпу, такие же бегающие глазки, шарящие повсюду в поисках прибыли. Второй — лицо, словно вырубленное из сибирской лиственницы, с бородой лопатой и взглядом, от которого стынет кровь. Оба рассержены, но рассержены по-разному. Первый — с азартной деловой горячкой, второй — с ледяной, молчаливой яростью.

— Господа, с кем имею честь? — выдавил я, стараясь звучать скорее скучающе, чем испуганно. Паника — валюта, которой здесь не платят.

Убрал руки за спину, начал пытаться сдернуть наручи.

Первый ударил себя в грудь ладонью, жизнерадостно, будто собирался спеть куплет. Энергично поправил жилетку.

— Господа? Шо вы, шо вы! Ой, какие господа! Не смешите мои нервы. Купец первой гильдии, Гермион Соломонович Фридман, — лихо представился он. — Мы не господа, мы народ простой, торговый. Дело имеем, понимаешь? Дело.

Второй, не меняясь в лице, процедил сквозь сцепленные зубы:

— Купец первой гильдии. Елисеев Григорий Калистратович.

— Мы с Григорием, — продолжил Гермион Соломонович, разводя руками, — в некотором роде конкуренты. Конкуренты, как лев и… другой лев. Но есть вещи, которые важнее конкуренции. Честь семьи, например. Репутация. И вот появляется общий враг, который плюет на и то, и другое. Вам это о чём-нибудь говорит? Но чего не сделаешь, чтоб наказать общего недруга? Такой фейгеле из семьи, понимаешь?

В руках Елисеева, как по мановению волшебной палочки, появилась короткая, толстая дубинка, окованная тусклым железом. Он начал перекладывать ее с ладони на ладонь.

— Понимаю, — кивнул я, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. — Цыпион — ваш сын, Гермион Соломонович. Прекрасный парень, теперь вижу, в кого он деловой хваткой. А вы, Григорий Калистратович, очевидно, отец моей несостоявшейся супруги Тамары. Приношу извинения, за возникшее недопонимание, форс-мажор-с.

— «Извинения»! — Григорий повысил голос, зазвучавший как удар той самой дубинкой. — Ты мою дочь, чистую девицу, осрамил на весь мир! За такое — душу вытрясти и кости пересчитать мало!

— Сына моего, Цыпу, — начал Гермион Соломонович, и в его голосе зазвучала театральная скорбь, — вы, милостивый государь, совратили с истинного пути. От дельного, прибыльного дела отвлекли на авантюры. Потом ваши тёмные делишки накрылись, и моего мальчика, единственную отраду старика, забрали! Пришлось выкупать. Вы представляете, какие цифры там называют, когда к ним с визитом некстати заявляется целый купец первой гильдии? Цифры, от которых у честного человека печень сжимается в кулак!

Ситуация запахла пригорелой котлетой. Два конкурента, объединенные личной обидой. Один хочет прибыли и сатисфакции, другой — крови и утоления жажды мести. О, наконец дело за спиной стронулось. Оказывается, носок надо держать неподвижно и вывинчивать руку.

— Григорий Калистратович, — начал я, — Убийство барона, даже в глухом подвале — дело шумное. За мной стоит неслабый клан. Вам нужен скандал? Зачем вам, старому купеческому роду, связь с убийством дворянина?

Григорий тупо уставился на баронский перстень, его лицо стало еще мрачнее.

— Дура Тамарка, баронессой была бы, — сплюнул он.

— Ми совсем не говорил, что это будет барон. Григорий, вы подбили меня на это, смело сказать, авантюрное мероприятие. Но ми таки не договаривались, что умереть должен целый барон. За это придется доплатить… четыре тысячи и уступите мне партию леса.

— Гермион, это барон из такого глухого угла, про который в столице никто не слышал. Я уступлю вам четыре баржи отличного леса, но взамен попрошу придержать цены на парусину.

За оскорбление дочери — смерть. Честная, открытая. Но открыто убить дворянина, даже такого… — он с явным усилием удержался от эпитета, — это проблемы. А вот если дворянин пропадёт в беспокойное время… Кто что докажет? Ваш труп найдут рядом с телами очень нехороших людей.

Логично. Чёрт возьми, даже здраво. В голове застучал аварийный генератор идей. Фридман — делец, его движут убытки и потенциальная прибыль. Елисеев — фанатик чести, но и он не дурак, раз боится открытой мести. Значит, есть щель.

…

— А вам, Гермион Соломонович, зачем нужен обиженный дворянин и проблемы? Или все-таки лучше здоровый должник и перспектива? Если я предложу вам способ не просто отбить убытки, а заработать в тысячи раз больше? Легально, без риска, и так, что ваше имя прогремит на всю империю? Цыпа вам рассказывал про шоколадное масло?

— Какое масло, помилуй Вечный ученик, я в кондитерском бизнесе сорок лет, с того масла прибыли как с тараканьей ляжки.

— А что, если я скажу, что эта прибыль может стать неприлично больше? Если есть не только масло? У меня в голове не просто идея, а целая программа на тридцать лет вперед. Конфета, внутри которой игрушка. Дети с ума сойдут, родители понесут последние гроши. Шарики из кокосовой стружки и белого крема — воздушные, как поцелуй ангела, дорогие, как грех. Пластинки с орехами, которые тают во рту. Рецепты, технология, правильная упаковка. Правильное недорогое сырье и самая точная реклама. Нет ли желания стать абсолютным монополистом в области, где нет конкурентов?

Гермион Соломонович замер, его мозг, настроенный на прибыль, уже лихорадочно подсчитывал барыши.

— Гриша, — обернулся он к Елисееву, — ты слышишь? Это же… это же целое… Мы же можем… Я же могу…

— Можешь ты один, — отрезал Елисеев ледяным тоном. — Мне дочка дороже твоих конфет. Его — к ногтю. А идеи с него вынудим и так. Есть специалисты.

— Ой, Григорий Калистратович, — вздохнул я с наигранной жалостью. — Вы же понимаете, что специалисты все испортят. Секрет — в пропорциях, в температуре, в одном особом ингредиенте, который знаю только я. Убьете меня — получите груду сладкого угля. А он, — я кивнул на Фридмана, — получит всё. Станет кондитерским королем. Ваша мука ему будет нужна только для пыли в глаза. Ваша дочь будет есть его «поцелуи ангелов» и плакать, что папаша продешевил.

Я видел, как между ними пробежала первая трещина. Жадность — лучший клин.

— Давай договоримся, Гермион Соломонович, — продолжил я, глядя только на него. — Вы убеждаете уважаемого Григория Калистратовича, что живой Борис полезнее. Я вам даю три идеи сразу. Полные технологические карты. Вы их проверяете, и я становлюсь вашим… тихим пайщиком. Десять процентов от чистой прибыли по этим продуктам будет достаточно. А Григорию Калистратовичу… — я сделал паузу, — мы компенсируем моральный ущерб. Не деньгами. А, скажем, поставками чего-нибудь полезного по льготным ценам. И восстановлением доброго имени Тамары. Официально объявим, что брак расторгнут по моей недостойности, а она — образец добродетели…